Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

И самое отвратительное: ложь раскрылась совершенно случайно. Не заведи Сьюзен этот разговор, Уильям так бы и сошел в могилу не разоблаченным. Вот что непростительно: Уильяму и дела нет до его переживаний, он подстроил все так, чтобы, умерев, оставить Генри наедине с непоправимым предательством, с ненавистью, которой не будет конца.

Сколько бы Генри ни старался примириться с этим открытием, он испытывал все большее смятение. Постепенно гнев перерос в чувство вины, а потом — в хрупкое, готовое в любой момент рухнуть безразличие, с которым он жил день изо дня. То он находил оправдание Уильяму, а себя уличал в мелочности и корыстных побуждениях, то его с головой накрывала волна стыда и гнева, и от ярости он лишался дара речи.

Поговорить не с кем. Родителям звонить нет смысла: Уильям для них всего лишь имя, о его болезни они не слышали. Инстинкт самосохранения помешал Генри сообщить близким о смертельной болезни друга. Не стоит лишний раз огорчать их. Они и так возмущаются его образом жизни и все время зовут домой. Раньше, чуть что, он обращался за советом к Уильяму. Теперь он не может показаться Уильяму на глаза.

После того ужина Генри неоднократно разговаривал со Сьюзен. Она не понимала, что творится, но почему-то не давила, не требовала откровенности. Сьюзен больше беспокоили жалобы на поведение Уильяма, которые обрушивал на нее персонал больницы. Когда она приходила, больной вел себя как нельзя лучше, но врачи рассказывали страшные истории: тарелки с едой летели через всю палату, посреди ночи раздавались крики и вой. Неделю тому назад Уильям запустил судном в санитарку, которая прежде пользовалась его благосклонностью. В последний раз, докладывая обо всем этом Генри, Сьюзен взмолилась: «Не знаю, какая кошка между вами пробежала, но сейчас не время выяснять отношения. Возвращайся! Уильям скучает по тебе».

От самого Уильяма — ни звука. Верный признак нечистой совести. Порой по ночам раздавался звонок, но когда Генри брал трубку, никто не подавал голоса. Судя по затрудненному дыханию, это был Уильям. Звонивший клал трубку с лязгом — тоже характерно для него.

В иной жизни Генри мог бы столкнуться с Уильямом где-нибудь в городе, и эта случайная встреча привела бы к откровенному разговору. Они бы возобновили свидания и постепенно восстановили дружеские отношения. Но Уильяму не суждено выйти из больницы. Генри должен был сам идти к нему, а он не желал. Пусть сперва Уильям позвонит и попросит прощения. Впервые в жизни Генри отказался сдаться первым, боясь утратить остатки самоуважения.

Впрочем, он все равно лишится этих жалких остатков. Коллеги в школе любезно спрашивают, как там Уильям, и Генри чувствует себя чудовищем. Нельзя же признаться, что он перестал навещать друга, которому до смерти остаются считаные дни. Все вокруг давно восхваляли его преданность. «Без перемен», — отвечает он обтекаемо. Никто не расспрашивает подробно, а потому никто и не догадывается, что Генри лжет.

Если б Уильям был здоров, Генри порвал бы с ним раз и навсегда, умирающего придется простить. Поскольку Генри здоров, все его обиды меркнут на фоне страданий Уильяма. На это и рассчитывает Уильям — от этой мысли гнев Генри разгорается еще сильнее.

Снова звонит телефон.

Мигает красный огонек. Генри прислушивается к автоответчику — сейчас социальный работник снова произнесет его имя. Неумолимая, как налоговый инспектор. Придется ответить ей, пока не возникла аллергия на телефон, иначе, вместо того чтобы выбраться на поверхность, он зароется еще глубже. Этот голос уже сделался знакомым. Может, Уильям поручил ей извиниться за него, попросить Генри прийти, пока не поздно? Как похоже на Уильяма — поручить ходатайство постороннему человеку, чтобы Сьюзен ни о чем не догадалась. Генри потянулся к трубке, впервые за много недель испытывая облегчение — быть может, не все потеряно, они еще сумеют помириться.

— Алло? — произнес он, придавая голосу важность, будто чиновник — только что с конференции и торопится на совещание.

— Мистер Николс? — неуверенно переспросил женский голос — растерялась, услышав наконец живого человека вместо автоответчика.

— Слушаю.

— Как я рада, что застала вас! Я боялась, не дозвонюсь!

— Прошу прощения, — сказал Генри. — Только что вошел. Меня не было в городе.

— Я очень беспокоилась, — сказала женщина и тут же перешла на более официальный тон. — Как вы могли понять из моих сообщений, я — Джудит Феррис, занимаюсь делом мистера Аддамса, ближайшим родственником которого, насколько мне известно, являетесь вы.

Значит, извинений не будет.

— В некотором смысле, — пробормотал Генри, цепенея. Об их «родстве» не упоминалось с тех пор, как Уильяма в первый раз положили в больницу. Теперь выражение «ближайший родственник» звучало насмешкой, и все же Генри ощутил привычную тревогу за друга:

— А что? Что-то случилось?

Послышалось шуршание, Джудит Феррис, похоже, перелистывала толстую пачку бумаг.

— Ничего не случилось, — ответила она, — однако нужно все подготовить для выписки мистера Аддамса.

— Откуда?

— Из больницы, — произнесла она быстро, почти односложно, как будто надеялась таким образом скрыть от Генри истинное значение сказанного.

— Но почему? — В растерянности Генри готов был даже подумать, что Уильям вылечился.

— Поскольку в данный момент его состояние не является критическим и, честно говоря, нам не хватает коек, — она словно озвучивала заранее написанный текст.

— Но он умирает! — Генри чуть было не расхохотался. Действительно, пациенты порой по нескольку дней лежали в коридоре, дожидаясь свободной палаты, но ни один из этих бедолаг не выглядел так скверно, как Уильям. Страховки хватит, чтобы оплатить пребывание в больнице до самого конца, — это он знал.

— К сожалению, вы, скорее всего, правы, — признала соцработница. — Однако в данный момент мистер Аддамс может получать необходимое ему лечение вне стационара. Разумеется, если ситуация изменится и возникнет очередной кризис — я имею в виду физическое состояние, с которым мы можем справиться, — мы примем его обратно. До тех пор, боюсь, ему следует находиться вне стационара. Вы являетесь его попечителем.

— Это же просто формальность! — запротестовал Генри, слыша свои слова как бы со стороны и понимая, что они ничего не изменят.

— Мистер Аддамс полагает иначе, — настаивала женщина. — И кстати… я видела вашу подпись в его медицинской карте, так что, очевидно, вы хорошо об этом осведомлены.

Генри отвернул уголок брезента, которым накрывал диван, и сел. От запаха краски кружилась голова. Да, он подписал документ — чтобы успокоить Уильяма — и вовсе не думал, что таким образом оставляет улики против себя самого.

— Но речь шла только о лекарствах, согласии на тот или иной вид лечения, — бормотал Генри, оглядывая четыре голые стены квартиры. — Он не может переехать сюда. Есть же другое место!

— Собственно, мы и не имели в виду ваше жилье, — уточнила Феррис. — Насколько я понимаю, мистер Аддамс располагает собственной квартирой в городе и загородным домом. Вероятно, вы могли бы поселиться там?

— Но я ничего не знаю о доме! — вырвалось у Генри. — И я не умею ухаживать за больными.

Собеседница выдержала паузу. Слышно было только, как она барабанит пальцами по твердой поверхности.

— Если проблема в этом, уверена, страховой полис покроет расходы на сиделку. Рада буду помочь вам решить организационные вопросы.

— Но я не обещал взять его к себе! — крикнул Генри, голос сорвался на визг.

— Я не понимаю! — искренне возмутилась женщина. — Мистер Аддамс попросил разъяснить, на каких условиях осуществляется выписка, а затем поручил позвонить вам. Он был уверен, что может выйти из больницы и пожить с вами.

Конечно, Джудит отвратительна черствость «ближайшего родственника». Принять на себя ответственность за Уильяма, лишь бы соцработница не думала о нем плохо? И тут же нахлынула волна гнева. Уильям нисколько не сожалеет обо всем, что натворил. Ничего не изменилось, он еще и постороннего человека вовлек в свои грязные делишки.