Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

— Можно присесть? — Генри с опаской оглядел роскошный гарнитур — квадратный дубовый стол с четырьмя стульями.

— Нет уж, извини. Придется постоять! — расхохоталась Сьюзен. — Ты что? — И она налила в чайник воду.

Генри покраснел. Ему казалось, стоит пошевелиться, и что-нибудь сломается. В доме Уильяма он никогда не чувствовал себя настолько неуклюжим.

Сьюзен продолжала безмятежно болтать, составляя горкой тарелки. Приглашая его к себе, она пыталась укрепить их союз, но Генри не мог себе представить, как они будут поддерживать отношения вдвоем, когда Уильяма не станет. Уильям — связующее звено, без него добрые чувства быстро угаснут. Генри выдавил из себя ответную улыбку — так он улыбался на прощание человеку, с которым провел ночь и не собирался проводить следующую.

— Надо держаться друг друга, — стоя к нему спиной, продолжала Сьюзен. — Когда он умрет, тут-то и начнется…

— Конечно, будем держаться, — кивнул Генри и спохватился: — Что начнется?

— Родственники — они сразу заявятся, как только проведают, что он не оставил завещания. По работе я с такими ситуациями то и дело сталкиваюсь. У родственников антенна, похоже, срабатывает, пусть они хоть двадцать лет не видятся.

— Что? — прошептал Генри. Комната закружилась вокруг него.

Сьюзен обернулась, все еще стоя у раковины. Ее рот показался Генри нелепо-огромным, губы толстые, почти коричневые, зубы желтые. Повторяет слишком медленно, словно магнитофон пустили не на той скорости:

— Он не оставил завещания.

— Но он же сказал мне, что назначил тебя душеприказчиком, — заговорил Генри, боясь сорваться на визг. — Говорил, только на тебя и надеется, ты проследишь, чтобы родственникам ничего не досталось.

Сьюзен вытерла руки кухонным полотенцем, равнодушно пожала плечами. Искреннее безразличие или наигранное? Генри пытался присмотреться к ней, но сознание мутилось, стыд и гнев, алчность и обида — все смешалось в одно.

— Говорит он много всякого, а вот документа я в глаза не видела, — отрезала она. — Полагаю, он затеял этот разговор только ради того, чтобы мне польстить.

— Он обещал! — настаивал Генри.

— Не переживай. Мне лично все равно. — Она играючи швырнула полотенцем в Генри.

— Не в том дело… — пробормотал Генри и смолк. Какой смысл изливать свое разочарование, жаловаться на предательство? Он-то думал, что Сьюзен известно про дом, что у нее на руках имеется копия завещания. Если Уильям не изложил свои намерения письменно, Генри не сможет ни на что претендовать. Все впустую, — шептал он, хотя даже в этот момент не был уверен, что действительно так думает.

Чайник запел на плите, выпустив струю пара.

— Ты весь дрожишь, — сказала Сьюзен. — Выпей, согреешься.

Она распахнула дверцу кухонного шкафа.

— Что предпочитаешь? — Показала рукой на загроможденные баночками полки.

У Генри перед глазами расплывалось яркое цветное пятно.

— «Эрл Грей», «Липтон», «Утренний гром», «Спокойной ночи», «Ред Зингер». Выбирай. Тут на любой вкус.

Лет в семь Генри приснилось, что бабушка умерла. Он разбудил мать, рассказал ей свой сон. Утром им позвонили: бабушка умерла. И до сих пор, оставаясь с ним наедине, мать шепотом спрашивала: «Я тебе еще не снюсь, милый?»

Нет, мать ему не снилась. Но вот уже несколько недель каждую ночь он видел во сне, как умирает Уильям. Уильям погибал под колесами автомобиля; его насмерть забивали грабители; падал самолет; лошадь, одним прыжком перемахивая серебристую гладь пруда, сбрасывала всадника, и тот с размаху врезался головой в дерево. Наконец Генри приснилось, что он сам убил Уильяма — задушил его подушкой во сне, его друг глубоко спал, ничего не почувствовал, не сопротивлялся.

Окунув кисточку в банку с белой краской, Генри сказал себе: сны не в счет, сны не в счет. Его терзало раскаяние. Он начал красить участок вдоль подоконника, замазывая царапины и сигаретные ожоги, следы четырех лет, прожитых в этой квартире.

Зазвонил телефон.

В четвертый раз за день раздался женский голос с легким южным акцентом:

— Мистер Николс! Мистер Николс! — Она сделала паузу в надежде, что Генри подбежит к телефону, протяжно вздохнула. — Это Джудит Феррис, социальный работник из больницы. Пожалуйста, перезвоните мне! — Голос жалобный — отчаялась, устала просить.

Разумеется, звонит она по поводу Уильяма. Что там стряслось, Генри не пытался гадать. Посещая Уильяма, он ни разу не сталкивался с социальными работниками и понятия не имел, в чем состоят их обязанности. Однажды ему в школу из-за каких-то осложнений со страховкой позвонил администратор больницы. В другой раз психолог («консультант по скорби») просила Генри поговорить с Уильямом — тот попросту выставил ее из палаты. В основном звонили врачи и медсестры, сообщали о новых лекарствах, что-то уточняли.

Генри провел кисточкой вдоль оконной рамы. Нет, он не поддастся, не возьмет трубку. Вот и щербинка в дереве, оставленная Уильямом два года тому назад — открывал бутылку пива. Сувенир на память — он всего трижды побывал у Генри в гостях. Обмакнув кисть, Генри густым слоем краски замазал этот след. Брызги полетели ему на обувь, белая пенка шлепнулась на пол. Рассердившись, он слез со стремянки. Как ни старайся, Уильям не даст о себе забыть.

Узнав от Сьюзен, что Уильям не оставил завещания, Генри принял решение: жить так, словно Уильяма никогда и не было. Каждый вечер он готовил себе обед из трех блюд, с овощами, салатом, не ленился заходить по дороге домой из спортклуба в самую лучшую зеленную лавку. По утрам он приезжал в школу пораньше и готовился к занятиям с тем же усердием, как в прежние годы. Книги о смерти и погребальных обрядах покрывались пылью. Он вернулся к традиционной методике преподавания истории — даты, границы, правители, войны, сражения.

Старые приятели, с которыми Генри не виделся месяцами, вдруг получили от него весточку. Он даже сводил одного «партнера» поужинать. В общем, старался вести себя как нормальный человек после смерти супруга или после развода. Наслаждался свободой — нет больше необходимости ухаживать за Уильямом. Но вместо облегчения он вновь и вновь испытывал бессильную ярость. После всего, что он сделал для друга, после всего, что произошло в их жизни, открылось, что Уильям — лжец!

Несколько раз Генри порывался зайти в больницу и обличить Уильяма. Уже и пальто накидывал, и дверь открывал — но так и оставался стоять в холле. Можно тысячу раз прокручивать диалог у себя в голове, но все упреки становились своекорыстными, низменными, как только он облекал их в слова. Если они с Уильямом сойдутся лицом к лицу, тот докажет, что Генри злится только потому, что рассчитывал завладеть домом. Можно ли объяснить, что утрата не столь материальна и осязаема, а оттого еще более мучительна?

Больнее всего Уильям умеет ранить, когда сознает свою неправоту. И в лучшие времена Генри не удавалось победить ни в одной перепалке. А теперь, больной, полубезумный, Уильям все же почует слабину в упреках Генри, извратит каждое его слово. Он и оглянуться не успеет, как годы преданной дружбы станут доказательством прозорливой, выжидавшей своего часа алчности. Он-то мечтал о безраздельной близости, о немыслимом подвиге любви и полном доверии. Ему хотелось думать, что однажды, когда он сам окажется в беде, добрые дела вернутся к нему сторицей. И даже самому себе не докажешь, что и без надежды на какое бы то ни было наследство он бы столь же усердно служил Уильяму. Хотя и в это хотелось верить.

И разве он притязал на этот дом? Однако с тех пор, как Уильям заговорил о завещании, эта мечта овладела сердцем Генри. Он ведь тоже имеет право на счастье. Его друзьям и ученикам родители покупали дома и машины, всячески стараясь облегчить чадам жизнь. Генри пытался себя уверить, что Уильям предназначает дом ему в дар — это знак любви, естественная преемственность, подтверждающая родство душ. Лишившись дома, Генри утратил все, чем была для него их дружба. Последние восемь лет превратились в бесконечную цепь унижений.