Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Пять минут назад Генри чуть не плакал при мысли, что Уильям пытается попросить прощения. Теперь он носился по комнате, с каждым шагом маленькое помещение становилось еще теснее. Что-то порвалось внутри. Ему захотелось наказать Уильяма. Надо полагать, за восемь лет Генри обучился играть по его правилам.

— Я же ему не любовник, — пояснил Генри, презрительно выплевывая каждое слово. — Вся беда в том, что друзей у него нет. И с родителями он рассорился, двадцать лет с ними не разговаривал, хотя те изо всех сил старались помириться.

Резкий тон явно напугал собеседницу.

— Прошу прощения, — извинилась она. — Я бы ни в коем случае не стала вас беспокоить, если бы… То есть я-то думала, что вы и он…

— Не ваша вина, — смягчился Генри. — Вы просто недостаточно знаете мистера Аддамса. Он большой выдумщик, не всем его фантазиям можно верить.

— Вы бы позвонили ему, — нервозно попросила Джудит. Ясное дело, боится сама сообщить дурную весть.

— Разумеется, — ответил он. — Однако сделайте милость, поговорите с ним заранее.

Соцработница поперхнулась, откашлялась.

— Хорошо, но должна вам сказать: я виделась с мистером Аддамсом только сегодня утром, и он был вполне уверен в положительном решении. Никаких признаков слабоумия. Я бы сказала, полная ясность сознания.

Уже подступало раскаяние — то, что он делает, непоправимо, — но остановиться Генри не мог. Главное — скорее покончить с этим.

— Вы не знаете его так, как я, — повторил он. — Почти все, что он говорит, — ложь. Просто передайте ему, что на сей раз номер не пройдет.

Выйдя из метро, Генри, не подымая глаз, прошел мимо дома, где жил Уильям, и двинулся дальше, к реке. Шапка надвинута на уши, солнечные очки защищают глаза. На тротуаре — корка почерневшего снега. На деревьях появились зеленые листья и лиловые, пока еще туго свернутые бутоны.

Уильяма перевели в хоспис — бывшую гостиницу, всего в двух кварталах от бара. Внутри это заведение оборудовали так, чтобы оно походило на обычное жилище: полированные деревянные полы, яркие ковры, растения в кадках, полки с книгами, на стенах — картины. Никаких униформ, и целый штат добровольных помощников дежурит двадцать четыре часа в сутки, готовый исполнить любую просьбу пациента: поиграть с ним в карты, сбегать за продуктами, лечь спать рядом на раскладушке, подержать за руку, побеседовать о Боге.

Лифт остановился на одиннадцатом этаже. Генри помедлил в коридоре, собираясь с духом. Он никого не предупредил о своем приходе. Если застать Уильяма врасплох, быть может, удастся построить разговор на равных, избежать взаимных упреков.

Чем дольше Генри не виделся с Уильямом, тем хуже понимал самого себя. Невозможно принять окончательное решение, сознавая, что Уильям никогда не вернется к нормальной жизни, не сумеет оценить верность, прошедшую испытание временем — времени-то и не было. Недостаток времени давил на Генри, усиливая тревогу и смятение.

Он цеплялся за сознание своей правоты, но ему все время снилась смерть — огонь и смерть. Генри с ужасом думал: если Уильям умрет, а они так и не помирятся, вина отравит ему всю жизнь. С годами подлая ложь Уильяма забудется, сотрется из памяти все, за что Генри любил друга, и останется одно: Генри предал, оставил Уильяма в смертный час.

В приоткрытую дверь виднелись две стопы, небрежно прикрытые одеялом. Телевизор и радио молчат. Ни звука.

Досчитав до трех, Генри бодро вошел, на ходу шурша бумагой, в которую был обернут букет, пыхтя так, словно переделал кучу дел и все бегом.

— Привет! — громко окликнул он, сворачивая за дверь к кровати, — должно быть, Уильям уже сидит, таращится яростно.

Тело лежало поперек кровати — голова на подушке, испещренная пятнами спина, и одна нога — наискосок. Поморгав, Генри присмотрелся внимательней. Его чуть не стошнило при виде раны на ягодицах. Точь-в-точь снимок из учебника анатомии: кожа и мясо расходились слой за слоем, вплоть до кости. Края глубокого отверстия прикрыты двумя окровавленными ошметками плоти, словно парой накрашенных губ.

Букет упал на кресло. Генри опрометью кинулся к кровати, начал вытаскивать краешек простыни из-под Уильяма, чтобы поскорее накрыть это страшное тело. Он старался вести себя спокойно, не желая напугать друга, но Уильям не пошевелился, не вздохнул, даже когда Генри поцеловал его в ухо. Кожа больного была не горячей, а холодной и влажной, точно размороженное мясо.

Совершенно ошарашенный, Генри присел на стул. В последний раз, когда он видел Уильяма, тот выглядел настолько плохо — казалось, хуже просто быть не может. Долгие недели разлуки Генри представлял себе друга таким же, каким оставил его: изможденным, но все-таки живым. Но теперь, когда он спал, казалось, в нем и души уже нет, одно лишь слабое дыхание.

Чтобы отвлечься, Генри завертел головой, оглядываясь по сторонам. Комната располагалась на верхнем этаже башни; две стены сходились полукругом, без угла, за слуховым окном открывался вид на другой берег реки. Обстановка приятная, хотя достаточно скромная: комод, низкая сосновая парта — такая стояла у Генри в детской, — небольшая круглая ваза с лилиями и орхидеями, на лиловой ленте свисает открытка, надписанная Сьюзен.

Уильям чихнул — слабо, словно котенок. Потер голову о подушку. Застонал. Растянув губы в улыбке, Генри смотрел в сторону кровати — он готов был поздороваться с Уильямом, но про себя молился, чтобы тот еще поспал. Может быть, поставить цветы в вазу и уносить ноги? Он приподнялся было, не зная, на что решиться, и в этот момент в комнату вошла седая женщина в джинсах и розовом шерстяном свитере.

— Добрый день, — сказала она. — Рада вас видеть.

Голос дружелюбный, но приглушенный, словно в церкви. Взяла кувшин — на дне кубики льда, — переставила поближе к кровати.

— Он не любит… — начал было Генри. Уильям всегда, и зимой, и летом, пил теплую воду, комнатной температуры. Генри оборвал себя на полуслове — не ему решать.

Женщина подтянула простыню к плечам больного, вытерла ему лоб полотенцем. Уверенные, ласковые движения — так мать ухаживала за Генри в детстве. И немного похожа на его мать — волосы собраны в конский хвост, вокруг шеи — двойной ряд речного жемчуга.

— Сперва он доставлял много хлопот, — сказала она нежно, — а теперь все больше спит. Подруга навещает его почти каждый вечер. Приятно видеть еще одного посетителя.

— Я только что вернулся из отпуска, — солгал Генри. — Примчался, как только узнал. — Он повернулся к окну. На улице движение становилось все интенсивнее.

Женщина приняла ложь без комментариев.

— Ужасно! — вздохнула она, посмотрев Генри прямо в глаза. Перевела взгляд на постель, вынудив Генри последовать своему примеру. — У меня сын ненамного моложе. Счастье еще, что бо́льшую часть дня он не осознает, где находится.

— Здесь хорошо, — похвалил Генри. Солнечный луч, проникая сквозь оконное стекло, грел щеки. В таком помещении приятно провести ночь во время отпуска, но не более того. Здесь не захочешь поселиться надолго, не забудешь о доме.

Поставив в вазу принесенные Генри цветы, женщина аккуратно свернула бумагу.

— Иногда по ночам ему чудится, будто он на пляже, — сказала она. — Какие у вас планы? Сможете задержаться? Мы бы его искупали.

Для Генри нашлась запасная пара шорт. В инвалидном кресле он отвез Уильяма в подвал. Водные процедуры проводили в бывшем гостиничном бассейне. Из каждого угла скалились горгульи. Темно-синий кафель на стенах, через равные промежутки — золотистые плитки. Несколько поизносившаяся роскошь, только металлический пандус новый.

На мелком краю бассейна плавал надувной матрас. Генри скатил кресло по пандусу, так что Уильям погрузился в воду по шею. Тогда он закрепил колеса, поднял Уильяма — тот стал почти невесомым — и бережно положил на плотик.

Теплая вода сбивалась густой пеной — струйки нагнетались под давлением. Уильям плавал на поверхности, расслабленный, сейчас и не угадаешь, сколько ему лет. Все морщины разгладились и словно бы светились — можно подумать, хирург перестарался, проводя косметическую операцию.