Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Две недели Генри не отходил от больного, с часу на час ожидая конца. В тот день, выйдя из хосписа, он съездил домой, упаковал сумку и вернулся за Уильямом. На следующее утро они уже были на берегу. В школу Генри даже не заглянул. Скорее всего, этим поступком он загубил свою карьеру, но до чего же здорово: исчезнуть, никому не сказав ни слова.

Он нанял человека, который помогал ему ухаживать за Уильямом. Немногословный санитар взял на себя ночные смены. В гостиной поставили больничную койку и всю аппаратуру: кислородный баллон, две капельницы — одна с декстрозой, чтобы не допустить обезвоживания, вторая — с морфием, заглушающим боль. Растворы для внутривенного вливания хранились в холодильнике. За час до очередной процедуры Генри вытаскивал их из холодильника, чтобы холодная жидкость не вызвала у больного озноб.

Обычно Генри спал на кушетке. Иногда санитару удавалось уговорить его устроиться на ночь поудобнее, тогда Генри поднимался в «свою» гостевую комнату на третьем этаже. В комнату Уильяма он заходил лишь за бельем и полотенцами.

Вопреки терзавшим Генри опасениям, пока что процесс умирания сводился к затяжной дремоте. Иногда они с Уильямом вместе смотрели телевизор, Генри читал ему вслух. Изредка Уильям чувствовал себя настолько хорошо, что звал поиграть в простые детские игры на листочке бумаги — в крестики-нолики или в «виселицу», выбирая элементарные односложные слова.

С удивительной легкостью Генри привык к этому страшному, погибающему телу. Раньше, если он являлся в больницу с работы или из дома, при виде перемен он каждый раз пугался. Но теперь, когда он не отходил от больного, самые жуткие проявления болезни сделались привычными. Он перестал сравнивать этого Уильяма с прежним.

В первую неделю Генри так радовался воссоединению, что забыл обо всех тревогах. Казалось, они застыли в вечности: если не нарушать налаженный ритм, Уильям не умрет, так и будет жить день за днем.

Но и эта надежда рухнула, как все остальные. Однажды под вечер Уильяма хватил удар, за ним — еще два. Он лишился речи. Даже к этой перемене Генри сумел приспособиться: брал Уильяма за руку и задавал вопросы, а тот отвечал «да» или «нет», один раз или два сжимая пальцы. Если Генри чего-то не понимал, Уильям писал в блокнотике, который всегда лежал наготове возле постели: Больно, воды, жарко, холодно — к этому сводился теперь его лексикон.

Распространился слух, что Уильям умирает, и друзья, давно покинувшие его, а также коллеги начали звонить, прощаться. Чувствуя себя виноватыми, держались натянуто, неловко, но Генри старался их ободрить. Он подносил трубку к самому уху больного, но тот вроде бы не узнавал никого, кроме Сьюзен. Услышав ее голос, он испускал то ли стон, то ли рычание.

Три дня назад, утром, сильный припадок буквально подбрасывал истощенное тело над кроватью. Когда приступ миновал, Генри переодел больного в чистую фланелевую рубашку, вымыл ему голову. Уильям смотрел на него, изредка моргая, в глазах — пустота. Словно призрак, взирающий на Землю с далекой звезды.

Перестилая простыни, Генри обнаружил между матрасом и бортиком кровати обрывок бумаги. Уильям сплошь исписал листок своим именем, словно влюбленный, грезящий о предмете страсти. Почерк Уильяма и в лучшую пору был почти неразборчив, но теперь огромные буквы расползались во все стороны, будто их выводили за рулем мчащегося автомобиля.

С тех пор Уильям не просыпался, не очнулся и тогда, когда приехали Сьюзен со Стивеном. Генри не спрашивал, почему они остановились в мотеле, вместо того чтобы поселиться в доме: так даже лучше, последние ночи он проведет наедине с Уильямом. Два дня Сьюзен и Стивен дежурили поочередно с Генри и его помощником. Уильям понемногу соскальзывал в небытие. Два друга и два чужих человека преданно несли вахту.

Стивен сидел с книгой в соседней комнате или выходил погулять во двор. Санитар исполнял свои обязанности. Сьюзен готовила кремацию и заупокойную службу, писала некролог и наброски прощального слова. По большей части возле Уильяма оставался Генри. Он слушал через наушники отрывки из любимых Уильямом пьес, подбирая музыку для похорон: что-то среднее между плачем и колыбельной — Малера, Брамса. По ночам прислушивался к шорохам, слабым движениям умирающего, думал настроить себя на скорбный, печальный лад. Но именно сейчас, когда до смерти оставались считаные часы, этот жалкий остаток времени выскользнул из его рук.

Накануне днем Сьюзен обнаружила в шкафу небольшой альбом с фотографиями. Они вместе листали страницы, открывая для себя незнакомого Уильяма: мальчик-ковбой верхом на коне, при оружии, а рядом — сестры; подросток среди одноклассников; групповые семейные снимки. Хотя Уильям утверждал, что порвал с прошлым, у него не поднялась рука выбросить альбом.

В тот же вечер Сьюзен, не удосужившись предупредить Генри, позвонила из отеля родителям умирающего. Генри и не знал, что несколько месяцев тому назад она разыскала их телефон. Потом она приехала в дом на берегу, заливаясь слезами, и призналась в том, что натворила. Они выясняли отношения в гостиной, над бесчувственным телом Уильяма — лицо скрыто кислородной маской, капельница подает негромкие сигналы. Из всех предательств, больших и малых, которыми были отмечены их многолетние отношения, поступок Сьюзен понять было труднее всего. Генри дал волю своему гневу. Он орал так, словно в нем бушевал неукротимый дух Уильяма.

Слишком поздно. Завтра родители приедут, чтобы забрать блудного сына домой.

Генри прошел в гостиную, по толстому ковру ноги ступали бесшумно, словно по песку. Голубое витражное стекло возле двери холла слегка искажало вид на лужайку с деревьями — похоже на картинку в калейдоскопе. Постоял минуту, озирая первый этаж дома, который так много значил для него и Уильяма и чуть было не разлучил их навеки.

Включив стерео на полную мощность, он лег рядом с Уильямом, взял его за руку. Больной дышал часто и затрудненно, как будто ему к лицу прижали подушку. Генри снял зажим с трубочки капельницы, и морфий струйкой пошел в вену. Свободная рука Генри покоилась на сердце Уильяма — оно билось все медленнее, все тише.

В гараже Генри включил свет, голая лампочка под потолком светила тускло — обросла паутиной и пылью. Россыпью — жестяные банки с засохшей краской, инструменты, старые ставни, спущенные шины; рядом — верстак, две газонокосилки, заступы и грабли. Пола не разглядеть. В углу дожидались пять металлических канистр с бензином, купленных утром в порту. В ящике верстака нашлась ветошь. Генри рассовал тряпки по карманам.

Он перетащил канистры одну за другой через лужайку к дому. Вскрыл первую, щедро полил ковер в гостиной, опрыскал занавески, панели, картины — все, что горит. Не оглядываясь, захлопнул за собой сводчатые двери, вышел в фойе, перевернул вверх дном вторую канистру и с ней в руках поднялся по лестнице. Помедлил на площадке перед дверью в комнату Уильяма, принимая решение, быстро вошел, плеснул на кровать и чехлы, на полки с книгами. Спертый воздух сразу же пропитался парами бензина, резкий запах ударил в нос, и Генри попятился, прикрывая лицо платком. Перешел в мансарду, обработал пол и составленные у стен коробки, позаботился о том, чтобы хорошенько пропиталась бензином внутренняя сторона крыши.

Выйдя в сад, он полил снаружи кухонное окно и подоконник, прокатил канистру по крытому шифером навесу над подвалом, разбрызгивая бензин во все стороны. Пустую канистру он швырнул вверх, рассчитывая забросить на крышу, но канистра, не долетев, попала в окно ванной. В тишине звон разбитого стекла прозвучал как выстрел. Генри с испугом оглянулся на проезжавшую вдали машину. Ничего — в тени черного, без огней, дома он невидим. И Луна почти не дает света.

Он не рассчитывал заранее, сколько бензина понадобится, просто опустошал канистру за канистрой. Дважды обежал дом, обведя его магическим кругом. Заднюю дверь оставил распахнутой, отошел на несколько шагов, оставляя за собой бензиновую дорожку. Отступил подальше и швырнул на землю горящую спичку.