Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Генри поплескал водой на живот Уильяму, слегка притопил матрас, чтобы только лицо поднималось над поверхностью. Веки приспущены, глаза неподвижны, точно кукольные. Генри водил плотик взад-вперед, на два-три фута туда и обратно. Ему пришлось встать на цыпочки, чтобы вода не поднималась выше подбородка. Жарко, парно, влажный туман перед глазами — он словно попал в иное измерение, вся его внешняя жизнь казалась сейчас вымыслом.

Под напором воды рубашка Уильяма задралась до шеи. Кожа обвисла на костях, словно мешковатый спортивный костюм. Генри внимательно разглядывал бедра Уильяма, его грудь, запавший, иссеченный шрамами живот, всю карту из пересекавшихся морщин, рубцов и растяжек. В горячей воде красные пятна сыпи сделались ярче, их можно было принять за ожоги. Припомнились статьи о людях, обгоревших на пожаре: всегда сообщается пропорция обгоревшей и не задетой огнем плоти, в процентах — ожоги двадцати пяти, пятидесяти, семидесяти пяти процентов кожи. Что касается Уильяма, ожоги покрывают около восьмидесяти процентов поверхности тела. Сыпи куда больше, чем чистой кожи.

К горлу подступил тошнотворный страх. Оттолкнувшись ногами, Генри поплыл, сам не зная куда, перевернулся на спину, уставился в сводчатый потолок — светлый, высокий, как небо. В любой момент можно уйти, — успокаивал он сам себя. Он может сходить пообедать или в кино, позвонить кому-нибудь по телефону, прогуляться, «снять» незнакомца в баре, может даже позвонить родителям и съездить домой. И все-таки ему казалось, что он заперт в темнице, смотрит на вольный мир из клетки. Замахал вслепую руками, ухватился за край пластикового матраса, чтобы устоять.

Его собственное тело, блестевшее от жары и влаги, крепкие мускулы, гладкая кожа впервые не ободрили его. Порывы сочувствия больному всегда сопровождались головокружительной радостью, ведь сам в безопасности. Чем сильнее болезнь уродовала Уильяма, тем меньше она затрагивала жизнь Генри. Когда он покидал больницу, ликование в нем смешивалось с раскаянием: он еще так молод, так здоров. На фоне Уильяма Генри острее ощущал себя живым. Но теперь затрудненное дыхание, слабый стук сердца, капли пота, сочившиеся из пор — все воспринималось как предостережение об опасности, которой Генри прежде не замечал. Теперь он понял: его жизнь защищена лишь тонкой оболочкой кожи.

Он взял Уильяма за руку — белые набухшие суставы и отчетливо проступающие кости. Открыв глаза, Уильям замотал головой, застонал негромко, по-видимому, пытаясь сообразить, куда он попал. Генри обхватил друга рукой за шею, притянул к себе, губами коснулся уха. Если смотреть под таким углом, кажется, что пузырьки воды, расходящиеся от ног Уильяма, тянутся в бесконечность.

— Ш-ш, — шептал Генри, подражая голосу ветра над заброшенным пляжем. Он легонько покачивал матрас в надежде, что этот ритм убаюкает пловца. Уильям слабо шевелил руками и ногами. Из носа у него потекла белая слизь, веревкой обмоталась вокруг лица и запуталась в тонких прядях волос.

— Хочу домой, — прокашлял он — вода плеснула в рот. Пар вырывался из трубочек на дне с шумом, похожим на рокот прибоя.

Генри опустил руки ниже, теперь он поддерживал Уильяма за поясницу. Высвободил одну ладонь и прикрыл другу глаза.

— Представь, что ты на берегу, — прошептал он, словно Уильям мог поверить, что этот рокот и есть плеск волн, который он тысячу раз слышал по ночам за окном спальни. Пока он не придумает способ доставить Уильяма домой, пусть хоть эти отголоски перенесут его в то счастливое место и время, когда еще ничего не произошло. Пусть вода с шорохом и гулом приподнимает его тело — пусть покачивается на волнах, свободное, невесомое.

Ему снилось, что он плывет по рекам, по морям, попадает в бледно-зеленые заводи, в голубые бассейны с цементным дном, руки и ноги движутся свободно, разгребая воду, как воздух; каждый мускул напряжен, движения ритмичны.

Он глубоко ныряет, кружится в воде, выдыхает с силой так, что пузыри гроздью поднимаются к поверхности, точно шарики из трубочки стеклодува. Во сне кислорода хватало надолго, словно под мышками выросли жабры, словно он превратился в проворнейшее из морских созданий, которому под водой привольнее, чем на суше.

Генри сидел на веранде и любовался столбами пара и дыма над лужайкой. Белый кустарник, который Уильям в первый год насадил у корней сосен, чтобы обозначить границу участка, разросся так, что загораживал телефонные столбы на другой стороне дороги. Вдали мерцали окна соседних домов — примерно так выглядит город из иллюминатора самолета.

Распахнулась дверь, Сьюзен и Стивен подошли к креслу Генри, и остановились, отчего-то смутившись. На шелковом галстуке Стивена — ярко-голубая полоска, под цвет платья Сьюзен. У обоих короткие, зачесанные назад волосы блестят от геля — двойняшки, а не любовники.

Под мышкой у Сьюзен — коричневый бумажный сверток.

— На сегодня хватит, — улыбается она, тщетно пытаясь скрыть усталость.

Генри раскачивается взад-вперед.

— Ага, — бормочет он. Хоть бы эти двое поскорей уехали.

— Уверен, что не поедешь в мотель? — спрашивает Сьюзен. — Там и бассейн есть. — Бросает взгляд наверх, словно сквозь крышу веранды и два этажа (дом — приземистая белая башня на фоне черного неба) она может разглядеть, что там творится. — Одну ночь медбрат справится и без тебя.

— Я дал ему отгул, — говорит Генри. — Мне будет не по себе в другом месте. Здесь полно дел. — Он с усилием поднимается на ноги и пожимает Стивену руку. — Извините, если мы вас напрягли. Надеюсь, сможем пообщаться, когда все утрясется.

— С удовольствием, — откликается Стивен со своей неизменной вежливостью. Спустившись по ступенькам, останавливается в саду и ждет Сьюзен, предоставив им возможность проститься.

— Что ж… — говорит Сьюзен, крепко прижимая к груди конверт. Веки у нее красные, щеки и губы дрожат. Вокруг глаз и рта прорезалась паутинка морщин — Генри заметил их впервые.

Он лезет в карман за сигаретами. Уже привычным движением щелкает зажигалкой, с наслаждением вдыхает маленькое бензиновое облачко, глубоко затягивается.

— Что ж…

— Поверить не могу: я бросила, а ты пристрастился! — Сьюзен нервно ощупывает пустой карман.

— Помогает скоротать время, — откликается Генри и снова глубоко затягивается, выпуская цепочку идеальных колечек.

— Он смотрит? — спрашивает Сьюзен, переводя взгляд с Генри на Стивена, который уже идет к машине. — Умираю, курить хочется.

Генри берет у нее сверток и поворачивается так, чтобы спиной заслонить подругу от Стивена. Наклонившись к его руке, она дважды торопливо втягивает в себя дым, выпускает струйку из ноздрей.

— Уже обманываю! — Отголоски привычного сарказма. — Как ты думаешь, первая маленькая ложь — начало конца? — Рассмеявшись, она машет Стивену рукой. — Вообще-то, далеко не первая. — Бросает в рот мятную таблетку. — Правда он милый? Мне пора. — Сглатывает окончания, слова сливаются.

Поцеловав Генри, напоследок она внимательно смотрит ему в глаза.

— С тобой что-то неладно или мне кажется, оттого что вина гложет? Не сердись на меня!

— И неладно, и тебя гложет, — отвечает он. — Но я не сержусь.

— Честно? — Она все крепче сжимает его в объятиях, не хочет отпускать.

— Честно, — кивает он и тоже целует ее, обнимает, прижимает к себе — силы вот-вот изменят ему. — Хватит. Скоро увидимся, — говорит он, отводя глаза.

Смотрит ей вслед — Сьюзен сбегает по ступенькам, оступается — каблук запутался в мокрой траве. Взмахнула рукой, чтобы удержать равновесие, и, смеясь, бежит дальше, к машине. Дважды сигналит гудок. Сьюзен высовывает руку из окна и снова машет, то сжимая пальцы в кулак, то растопыривая. Движение пальцев в воздухе еще видно, когда машина выезжает за ворота, на дорогу.

Широко раскинув руки, Генри потягивается и зевает. Все движения — нарочито-замедленные, чтобы не нарушить с таким трудом обретенное спокойствие. Потом он поворачивается и идет обратно в дом, тщательно заперев за собой дверь.