Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

— Почтенный, укажите мне дорогу. Я пребываю в полном смятении, и мне больше не к кому обратиться.

— Присядьте. Если вы действительно Музафар-и Субхдам, я быстро это пойму по словам и поведению. А если нет, не позволю вам вкушать мое вино.

Я встал напротив него и ответил:

— Посмотрите на меня, Са-и Джалал-и Шамс. Посмотрите на меня, посмотрите мне в лицо, и вы увидите там следы жизни, которой больше не жил никто. Вдохните мой запах, и вы уловите частички великой пустыни в моем теле. Загляните мне в глаза, вы увидите там тень той же бескрайней пустыни. То же самое вы можете прочитать по моим рукам.

Он не ожидал услышать такое от немощного человека в крестьянской одежде. Невозмутимо вгляделся в меня, наполнил свой бокал, но не мой, пригубил его с безмятежностью, свидетельствующей о спокойной жизни, и произнес:

— Благодарение Аллаху. Никогда я не забуду этого имени, никогда. Я забываю имена шахов, принцев, министров и вали [64] но никогда не забуду имя Музафар-и Субхдам.

— Я Музафар-и Субхдам. Обыщите весь мир из конца в конец, другого не обнаружите. Я — единственный отец юношей, тайна которых ведома лишь вам.

Он откинулся на спинку кресла и попросил:

— Поговорите со мной, Музафар-и Субхдам. Расскажите свою историю.

Я рассказал. Рассказал ему все, рассказал историю, состоявшую из долгого ожидания смерти, историю, в которой от самого начала и до конца не было ничего, кроме черной надежды. Когда я произнес слова «черная надежда», он встал с кресла и заключил:

— Это вы. У меня не осталось сомнений. Только человек, проживший долгие годы во тьме, лелея там свои надежды, знает, что такое черная надежда. Вас арестовали двадцать один год назад. Вы, как и тысячи других, пожертвовали собой ради Якуб-и Снавбара. Вас поглотили пески пустыни, жертва оказалась напрасной.

Из-под его высокого белого тюрбана выбивались длинные волосы. Он отхлебнул вина, наполнил и мой бокал.

— Теперь можете пить мое вино, исполненное божественного света. Теперь я могу выпить с вами без зазрения совести и рассказать вам все, пока я пьян. Я ждал вас долгие годы. Думал, вы умерли. Все именно это и утверждали. Кто-то стер ваше имя, а потом дождался момента, когда никто уже не сможет вспомнить ни его, ни имена ваших друзей. Но я знаю: если дан тебе дар терпения, ты дождешься возвращения мертвых. Меня этому научила жизнь. Как-то раз здесь, в этой беседке, меня навестил слепой юноша, он пил мое вино. Сказал, что знал обоих Сарьяс-и Субхдамов, двух юношей, у каждого из которых был стеклянный гранат. Не знаю, как этот слепой юноша сюда добрался, но, опьянев, он принялся рассказывать мне историю своей жизни. Вряд ли он осознавал, что рассказывает и кому, и все же он поведал мне долгую историю Сарьясов. Я прервал его такими словами: «Докажи, слепец, что не врешь!» Он сказал, что доказательство — стеклянные гранаты и Сарьясы, которые не понимали, почему они так живут и в чем между ними сходство. Я ответил: «Ты слеп, ты ничего не понимаешь, но если ты предъявишь мне двух Сарьясов, я тебе предъявлю третьего». Он не знал о существовании еще одного, да и кто знает об этом? Может, их вообще десятки, просто ни вам, ни мне про это неведомо. Я продолжил накачивать его вином и велел: «Давай, рассказывай дальше. Говори, где теперь эти Сарьясы. Где утраченные сыновья революции?» Я до поздней ночи подливал ему вина, а он пил и говорил не умолкая. Попытался и у меня выведать мои тайны, но я сразу сообразил, что он не умеет держать язык за зубами. Кроме того, очень уж он был нервный. Я ничего ему не раскрыл, просто сказал: «Принеси мне эти гранаты. Без них я тебе ничего не открою». — «Я вообще-то совершаю долгое странствие на край света, — возразил слепой юноша. — Может, вернусь, а может, и нет». — «Тогда пошли кого-нибудь показать эти гранаты моему сыну, Са-и Мужда-и Шамсу, он живет в городе и торгует антиквариатом». С тех пор я все жду, однако пока никто не появился. Когда наконец разразилась гражданская война и вожди отказались меня слушать, я покинул их мир. С тех пор моя родина — книги, вино и моя возлюбленная. Я не выхожу за пределы своего сада. Не открываю двери вождям, как это делал раньше. Я живу здесь, посреди божественной красоты вина, уединения и любви.

За разговором старик продолжал разливать вино, да так ловко, что руки ничем не выдавали его возраст. Его озарял свет, а жена его обслуживала нас незаметно, точно гурия в раю. Шли часы, он пьянел все сильнее, она делалась все прекраснее. Вино он пил крепкое, но в голосе его сохранялся покой водной глади.

В конце концов он произнес:

— Я забрал Сарьясов к себе. Двадцать один год назад. Трех Сарьясов, трех крошечных полуживых младенцев, а с ними и три стеклянных граната. Клянусь Аллахом, сотворившим вино и таверны, я помню, как Якуб-и Снавбар лично принес мне трех этих крох. Ничего не хотел мне про них рассказывать. Положил передо мной заходящихся криком младенцев — все они голосили так, будто Аллах создал их из семени трех ангелов печали. Они были такие хилые, что я сказал: «Им нужен элексир жизни. И срочно». В ту ночь Якуб не стал заходить ко мне на гостевую половину. Он не приблизился к свету моих свечей, рядом с которыми кружили мотыльки. Он сказал: «Нету меня эликсира жизни. Ни у кого нет, разве что у тебя. Если найдется хоть капелька, дай этим младенцам, чтобы они выжили». — «Кто они такие? От какого семени, ангельского или дьявольского, твоей они крови или иной?» Он сперва промолчал. Боялся, что деревья, воздух и птицы разнесут его слова по миру. Трех младенцев он мне принес втайне, так тщательно скрыв лицо платком, что никто бы и никогда его не признал. Он сказал, что всем троим нужно дать одно и то же имя. Они — все, что осталось от верного друга и преданного слуги нашей революции, Музафар-и Субхдама. Он попросил меня передать младенцев в три не связанных между собой семейства в трех разных концах страны, кого-то в жаркие края, кого-то на прохладное нагорье. «Са-и Джалаль, — сказал он, — речь идет о главной тайне моей жизни. Кроме тебя, никто не спасет этих детишек. Я ничего не могу для них сделать». Я взял у него детей, и дрожь прошла по моему телу. Спрашивал его раз, второй, третий: «Чьи это дети, Якуб-и Снавбар?» И он каждый раз отвечал уклончиво: «Они дети и сыновья революции. Не забудь: всем троим нужно дать одно и то же имя». При этих словах деревья встрепенулись, воздух затрепетал, земля под нами взволновалась. «Не задавай больше никаких вопросов, — продолжил он. — Я пойду, мне пора. Ты в ответе за жизнь этих детей, Са-и Джалал-и Шамс».

Я не отводил глаз от Са-и Джалал-и Шамса, я накрыл его ладони своими.

Меж виноградными листьями пробился вечерний свет, он принес волну божественного аромата.

— Когда я попал в плен, у меня был только один сын, — сказал я. — Но какое это имеет значение? Теперь я понимаю, один превратился в троих. Они все мои сыновья. Еще бы, ведь все они носят мое имя. В ночь, когда мы попали под круговой обстрел, я велел Якуб-и Снавбару выбраться тишком и бежать, а я отвлеку противника. При этом я умолял его позаботиться о Сарьяс-и Субхдаме. То была единственная моя просьба. Сарьясу тогда было всего несколько дней от роду. Мать его умерла в родах, и Якуб отнес его к своему другу. Один лишь раз довелось мне его увидеть. Не в моей власти было организовать похороны или повидаться с сыном, но однажды темной ночью, перехитрив шпионов и охрану, я добрался до деревушки и целых четверть часа прижимал Сарьяс-и Субхдама к груди. Те краткие моменты стали для меня самым долгим сроком отцовства. В тюрьме я сохранял душевный покой, потому что твердил себе: Якуб-и Снавбар и другие, кто остался дома, не бросят Сарьяса. Я был уверен, что они раскроют ему объятия. Но вот я вернулся и вынужден довольствоваться лишь россыпью историй. Сарьясы являются мне один за другим, и не вижу я в их жизни ничего, кроме неприкаянности, смерти и одиночества. Во имя всемогущего Аллаха, скажи мне, Са-и Джалал-и Шамс, почему сыновей моих постигла такая судьба?