Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Са-и Джалал-и Шамс наполнил свой бокал заново. Произнес, будто бы обращаясь к самому себе:

— Их было трое. Я отвез их в три совершенно разных места, в три деревни, на востоке, западе и юге. Трех невинных младенцев, три безгрешных комочка плоти. При каждом был стеклянный гранат. В ту ночь я положил их в машину и поехал, покрывая расстояние в сотни километров между остановками, и нашел три семьи, готовые их принять. Я тогда слепо верил Якуб-и Снавбару и ему подобным. Не как сейчас. Тогда я еще не превратился в старика, удалившегося в мир вина и цветов.

Тут он вдруг вскинул голову, как будто вспомнив, что я рядом. Печальным голосом, постепенно переходившим в рыдания, произнес:

— Эти трое должны были вырасти вместе, но я их разлучил, и это было как разрубить тело на части. Из-за меня они оказались на удалении в сто километров друг от друга, и впоследствии я смог отыскать лишь одного. Только одного. А двое по воле Аллаха канули в пороховом дыму. Дым унес их с собой.

По бороде его потекли слезы, закапали в бокал.

— История двух других мне известна, — заметил я. — Скажи мне, Са-и Джалал-и Шамс, что с третьим?

Са-и Джалаль, утратив жизнерадостность, рыдал не скрываясь и продолжал пить. Он уронил голову на свои бумаги и пробормотал:

— Да, верно, их было трое. След двоих я потерял, когда внезапно разразилась война, со всех сторон нахлынула смерть и черный ветер стер с земли деревни и города. Еще до того, как из-за международных санкций начались перебои с продовольствием, до бессчетных смертей и грабежей, я ненавязчиво справлялся о них раз в сезон, не раскрывая, кто я такой. Однажды даже подозвал одного из них: «Сарьяс-и Субхдам, подойди ко мне. Подойди к своему дядюшке». Он посмотрел на меня с подозрением и убежал. Потом страну разрушили, и мне удалось отыскать лишь одного — весь изувеченный, он все же спасся из адского пламени тех дней. Лицо его было изуродовано. Он утратил дар речи. Шла война, и на этой войне он потерял все.

Я поклонился, поцеловал ему руки и слезы в его бороде. Он продолжил, будто бы обращаясь к деревьям:

— Двух других я так и не нашел. Потеряв их, я наконец осознал, сколь бескрайни земля и воды, созданные Аллахом. Все тогда бежали. За несколько месяцев тысячи деревень исчезли с лица земли, сотни кланов истаяли будто свечи, не оставив следа.

Продуманным жестом человека, которому довелось испытать в этой жизни все, и плохое, и хорошее, он расстегнул верхние пуговицы белой рубахи, снял куртку, прижал ладонь к сердцу и произнес:

— Аллах, сердце сего раба более не трепещет перед божественным. Оно может одно — заливать горе.

Девушка, подобная ангелу, то и дело приносила нам вино в узорчатых кубках на серебряных подносах. Шамс взглянул на меня и сказал:

— Вселенная — старая ведьма.

Я изображал терпение, хоть мне и казалось, что я сижу на горячих углях. Мне не терпелось скорее услышать историю последнего Сарьяса. Виноградник, сад, вино — ничто меня не умиротворяло. Я взял Шамса за руку и спросил:

— Где Сарьяс-и Субхдам? Где он?

И тут он начал что-то лепетать, будто старый дурак в поисках вечных земных наслаждений.

— Допивай. Пей вино. Пой красоту виноградника. Пой. — Он вытер слезы, заново наполнил серебряный кубок, отхлебнул, не прикрывая глаз, и задрал голову к вечерним звездам. — А ты которого Сарьяса ищешь? А? Да мы с тобою оба без малейшего понятия, сколько их, этих Сарьясов, в нашем краю! Откуда нам знать, может, были другие ночи, когда другие Са-и Джалал-и Шамсы развозили других младенцев по другим захолустьям? Почем знать, который из них твой сын?

— А я и не ищу своего сына. Или ты не понял, Са-и Джалал-и Шамс? Я ищу Сарьяс-и Субхдама.

— Лицо у него обгорело еще в детстве. В дом, куда я его когда-то отвез, — там жила бездетная чета — попала бомба иракского производства, содержащая серную кислоту. Я всех троих раздал в крестьянские семьи. Когда разрушали деревни и уничтожали все под корень, я потерял след двоих. Подобно бокалу вина, который никто никогда не выпьет, который не подадут на стол, никогда не поднесут к губам прекрасной женщины, у этих детей не было никого, кто смог бы заменить им родителей. Ни души.

Он подвязал на запястьях факияну [65] и потянулся к бокалу.

— Ты не думай, что я тогда отвлекался на винопитие. Я за ними приглядывал, хотя ни Аллах, ни человек меня об этом не просили. А они по малолетству не слишком-то понимали. Я единственный, кто держал на руках всех трех этих горемычных младенцев. Не слезая с коня и не снимая маски, я следил за ними до их шестилетнего возраста. Двое канули в великом потрясении — один исчез после смерти родителей, другой пропал в лесах и долинах во время массового исхода в тысяча девятьсот девяносто первом году. Посмотри, дорогой мой: видишь границу? Знакомы тебе горы, отделяющие нашу страну от шахов и мулл Ирана? Там погибли десятки тысяч людей, их так и не нашли. Когда пыль осела и я, старик, смог вернуться к своему вину, когда ожили виноградники, я стал разыскивать их в приграничных районах и на равнинах. Слышал, что один из них прибился к контрабандистам на границе — помогает кормить и поить мулов, обустраивает ночлеги. Я выдвинулся туда, но выяснил, что мальчик, подходящий под мое описание, теперь у погонщиков на южных дорогах. Чутье мне подсказывало, что они живы, — так чутье сообщает пьяному, сколько вина осталось у него в кувшине. Увы, человеку не последовать за облаком, как и не пройти по руслу подземной реки.

— Но Сарьяс Последний с тобой, — догадался я. — Ведь так?

— Мне известно местонахождение лишь одного человека по имени Сарьяс-и Субхдам, он калека, и я не хочу, чтобы ты его видел. Действительно не хочу, — сказал он.

Я приподнял его ладони, поцеловал и взмолился:

— Ты — добрый человек, но все же я хочу его видеть.

Са-и Джалал-и Шамс смотрел на уставленный свечами поднос, который бесшумно принес этот ангел — его жена. Лицо его сияло в их свете. Он впервые посмотрел мне в глаза и сказал:

— Я и сам бываю у него лишь от случая к случаю — слишком мучительно его видеть. Выслушай меня! Они были не только твоими сыновьями. Они были сыновьями природы, этого края, этой земли. Ты сам видишь, как эта земля искалечена и выжжена. Зачем тебе встреча с человеком, который не сможет с тобой поговорить? Ты двадцать один год думал про своего сына, у тебя наверняка сложился его образ. Он красив, энергичен и так далее, так ведь? Так вот, на деле все не так. Твой сын живет в специальном учреждении вместе с другими обожженными, израненными и повредившимися рассудком детьми. За ними ухаживают волонтеры. Музафар-и Субхдам, тебе будет очень больно его видеть. Это перечеркнет все твои надежды. Я постоянно оплакиваю и его, и других детей, как будто я им отец. С каждым глотком вина в душу мне вливается капля черной жалости к этим несчастным детям да там и остается. Отпусти его. Ты ничего не можешь для него сделать, ничего. Давай, присоединяйся, пей допьяна, как и положено отцу, не выполнившему своего долга.

Я знал, что источник его слов — неизбывное несчастье, что безысходная печаль ввергла его в это одинокое безразличие.

Он продолжил свой рассказ едва ли не шепотом:

— Давным-давно жил да был один шах, и влюбился он в образ женщины, нарисованный на стене в далекой пещере высоко в горах. Обуреваемый страстью, отправился он выяснять, кто эта женщина. Бросил свой роскошный дворец и своих придворных и стал искать ту нарисованную. Отрекся от скипетра и короны, взял посох, надел плащ дервиша. Много лет ходил он по миру из конца в конец, но так и не нашел ту, что изображена на картине. И вот молодость миновала, он состарился, в тавернах стал сутулиться над чашей с вином. Но и у этого немощного согбенного старика в груди не угасло пламя. Как-то раз ему принесли послание: «Приходи повидаться. Я возлюбленная твоя, женщина с той картины, которую ты разыскивал по всему миру. Приходи, будешь сегодня моим гостем». В тот вечер шах, растерявший силы, но не обожание, посмотрел на себя в зеркале и понял, как его изуродовал возраст. И пришло ему в голову, что и возлюбленная его сотворена Аллахом так, что ей не избежать течения времени. И вот дошел он на ослабевших с годами ногах до дома своей возлюбленной, помедлил у двери. Войти ли, увидеть ее лицо, которое не пощадило время, или вернуться вспять и до конца дней помнить ее такой, какой она осталась в его воображении? Он тянется к двери, чтобы постучать, колени дрожат, все тело в холодном поту. И тут он принимает решение и дальше жить мечтой, как жил все эти долгие годы, поклоняясь женскому образу. Он отходит от двери, подбирает полы плаща и вновь отправляется в глушь и в горы. Никогда уже шах не вернется к дому прекрасной возлюбленной, созданной его воображением, которую он искал всю свою жизнь.