Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Я взял его за руки и сказал:

— О мудрый старик, что ты хотел сказать этой историей? Что ты пытаешься мне внушить?

Он отпил вина и ответил:

— Ты слишком умен и не мог меня не понять. Я говорю тебе вот что: лучше лелеять тот образ, что ты создал в своем сердце. Сладкое вино вымысла вкуснее горькой воды истины.

— Нет, мой господин. Я предпочитаю горькую воду истины. Я не мистик, что готов отказаться от скипетра и короны ради какой-то выдумки. И я не тот, у кого задрожат колени, когда я повернусь спиной к двери дома моей возлюбленной. Если даже сыновья мои превратились в черные головешки, я все равно должен их обнять. После всего, что выпало на их долю, они заслуживают безраздельной любви. Ты не знаешь всей их истории. Тебе ведома история их первых лет, тебе известно их происхождение, я же знаю, как они жили, как затерялись на тротуарах городов, в пороховом дыму сражений. Они мои сыновья, и боль за их участь я буду испытывать до самого последнего дыхания.

Он бросил на меня гневный взгляд и ответил:

— Они не только твои сыновья. Они наши общие сыновья. Нам всем нести их боль.

— Или они ничьи сыновья, совсем ничьи. Ни твои, ни мои, ни кого-то другого.

Он прикрыл глаза и в свете свечей предстал мне в совершенно фантастическом виде, подобно душе, что явилась на миг и исчезла, уже не отыщешь. Вино подарило ему умиротворение, и он прошептал:

— Да, безусловно, они нам всем сыновья. Сыновья нам всем.

Вновь поцеловав ему руки, я сказал:

— Скажи, где Сарьяс Последний? Я прошу тебя.

Он отнял руки и ответил:

— Прости мне, Аллах, мое опьянение. Никак не могу отказаться от этого греха. Аллах, если ты считаешь, что я повинен в невзгодах этих молодых людей, прости мне и это, ибо не знаю я, чьей волей так вышло. Они всем нам сыновья, и они ничьи, точно луна, точно эта твоя божественная сила, точно сок винограда, что принадлежит всем и никому. Были три младенца, три невинные крохи, которых унес ветер, что много сильнее рук такого пьяницы, как я. Музафар-и Субхдам, как землетрясение разбивает кувшины и опрокидывает бокалы, наполненные вином, так и бури налетают и уносят прочь наших сыновей. Три этих молодых деревца вырвало с корнем и унесло вдаль. У каждого из них был оберег — стеклянный гранат, дабы не забыли они, из какого ада они родом, дабы признали друг друга, если их сведет случай, дабы мы могли их отыскать, если отправимся за ними по миру.

— Но их никто, никто не искал, — ответил я запальчиво.

Он в великом смущении опустил голову на бумаги и книги. Тихим, приглушенным голосом, совсем не таким, каким говорил весь вечер, он произнес:

— Потому, мой друг, что у нас не было времени. Нас закрутило в водовороте битв и пиров. Вина и войн. Вина и войн. Раз за разом. — Он поднял голову и вгляделся в меня. — Он этого не хотел. Он не хотел, чтобы вновь перелистывали страницы этих историй.

— Кто не хотел? О ком ты? Говори!

Точно человек, который боится звезд, облаков, деревьев и даже собственного бокала, Шамс произнес вполголоса:

— Вождь. Наш вождь Якуб-и Снавбар.

Мне хотелось вытянуть из него еще хоть что-то, проникнуть в сердце его тайны, но он закрылся окончательно. Мне нужно было, пока не поздно, докопаться до сути, но он напился до помрачения ума, встал из-за стола и отправился в постель с божественной гурией, которая нас обслуживала, бабочкой порхая вокруг.

— Са-и Джалал-и Шамс, освети мне путь, — попросил я. — Ты веришь в вино, свечи и любовь. Поклянись всеми тремя и открой, где находится Сарьяс Последний.

Он поднялся — как будто я страшно его утомил, как будто он не ждал, что рассказ о детях окажется таким мучительным, как будто вино утратило способность его пьянить, а он утратил способность спать. Тело его напряглось. В мерцании свечей он возвышался надо мной, точно древняя статуя. Он произнес:

— Он там. В доме для обгоревших детей, вместе со своими братьями. Ступай, Музафар-и Субхдам.

Ступай, повидайся с моим сыном Мужда-и Шамсом — его еще называют Са-и Муждой. Он держит антикварную лавку на базаре. Он отведет тебя к Сарьяс-и Субхдаму.

Он снова сел и прекрасным каллиграфическим почерком — я никогда такого не видел — написал письмо.

— Все, что тебе понадобится, это передать ему это письмо, показать стеклянный гранат и назвать себя. Но, Музафар-и Субхдам, запомни одну вещь: никакая любовь не залечит раны этих детей.

Я дрожал, выходя из виноградника; не припомню другой такой же холодной ночи. Я будто тонул в некой бездонной тайне. И с нетерпением ждал утра, которое без всяческого милосердия привело меня на это судно.

18

В тот день, когда Мухаммад-и Дилшуша унесло потоком, он направлялся на встречу с Са-и Мужда-и Шамсом. Тот вечер мог стать крайне значимым в деле поиска связей между Сарьясами, вот только Мухаммада и стеклянный гранат подстерегла любовь, спутав все планы. Сердце Мухаммада разбилось от любви, не оставив ему времени воспротивиться потоку и докопаться до сути этой истории.

Нет, я не пытаюсь посеять в вас зерна сомнения и намекнуть, что Мухаммад-и Дилшуша убили, в чем меня пытался убедить Сарьяс Второй, потому что я хочу жить среди обломков его любви, а не загадок его погибели. В тот странный холодный и бурный вечер историю Сарьясов вынесло к этому океану. Видите ли, любая история — это ручей, который рано или поздно впадает в бескрайнее море из тысяч других повествований. И если рассказчик погибнет в пути, на его место должен встать новый и вести рассказ дальше, от одной реки к другой, до самого моря. Так оно вышло и с этой историей. Я завершаю странствие, которое прервалось для Мухаммад-и Дилшуша в тот непогожий вечер.

Когда я вышел от Са-и Джалал-и Шамса, стояла непроглядная ночь — казалось, сама жизнь тяжело занедужила. Мне чудилось, что с другого конца мира меня окликает голос:

— Вот и все; жизнь приняла окончательную форму, и не осталось в ней больше места для соображений, сомнений и изменений.

Я двинулся назад в деревню, как будто в никуда, и очень удивился, обнаружив, что во тьме меня поджидают сестры в белом. История Сарьясов была для них смертной мукой. Они ужасно боялись того дня, когда явятся сотни Сарьясов, когда целая армия сироток со стеклянными гранатами вольется в мою жизнь. Они боялись, что по городам и деревням тайно бродят тысячи детей, у которых такое же прошлое, как и у Сарьясов. Они боялись, что я утрачу почву под ногами и уйду с головой в смертоносные зыбучие пески.

Точно два могущественных ангела, дожидались они меня на большом валуне при дороге. Я обнял обеих. Пока темный путь вел нас к дому, я рассказал про странную встречу с Са-и Джалалем, поведал, что существует еще один Сарьяс, в другом теле, что он где-то здесь, в городе. На тот момент про Сарьяса Последнего я знал только то, что почерпнул из нескольких невнятных фраз Са-и Джалаля. Не забывайте, кстати, что именем Сарьяс Последний я нарек ребенка, побывавшего в аду и вернувшегося обратно, хотя ныне и не думаю о нем как о последнем Сарьясе мира, скорее как о последнем, вошедшем в мою жизнь.

От волнения я в ту ночь говорил без умолку, тем самым пытаясь облегчить свою боль. Я говорил о единстве людей, что «Сарьяс» — просто другое слово для обозначения человека. Говорил, что неважно, в какую форму выльется история Сарьясов, какое у нее будет продолжение, — она останется историей множества беззащитных людей, попавших в бурю. Я давно уже перестал искать конкретного человека. Жизнь его слилась с жизнями тысяч других, потому что я знал: отделить Сарьясов друг от друга — то же самое, что их убить и лишить их жизнь смысла.

Ах, друзья мои, вы, возможно, все это видите иначе, вы же всю жизнь прожили на родине. Я же много лет провел в пустыне, год за годом глядя все на один и тот же пейзаж. Бескрайнее море песка поведало мне о взаимозависимости всего в природе и указало на связь между человеком, животными и Богом — а заодно научило тому, что все в жизни едино. Окидывая взглядом свою собственную жизнь, вы можете сказать себе: «Это моя жизнь», но если человек вернулся после двадцати одного года в отсутствии, если он остановится и оглядится, он не сможет сказать каждому из вас: «Это твоя жизнь». Жизнь едина: ваши жизни, наши жизни — одно целое.