Ее мятежник (ЛП) - Маккини Аманда

Я ахнула, обнаружив крошечные пятнышки рвоты на лифе моего единственного в своём роде свадебного платья от Веры Вонг. Горчично-коричневые разводы на ослепительно белом кружеве выделялись, как прожекторы на снегу.

В дверь постучали снова — громче, нетерпеливее.

— Минуточку! — мой голос сорвался на визгливый шёпот. — Чёрт, чёрт, чёрт...

Включив воду, я принялась яростно тереть пятна, но только размазала их, сделав больше и заметнее. Сердце заколотилось с новой силой. Я с ужасом осознавала, что это пятно на безумно дорогом платье волновало меня куда сильнее, чем тот факт, что через несколько минут я выйду замуж. Потому что оно не было идеальным. Потому что я не была идеальной. Потому что такие жалкие проявления слабости в моём мире всегда влекли за собой последствия.

— Алекс! — Резкий голос бабушки пробился сквозь гул в ушах. — Открой дверь немедленно!

— Сейчас, — прошептала я своему отражению, вглядываясь в черты той женщины, которой стала.

Ничего нельзя было исправить. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох.

Ничего не поделаешь. Возьми себя в руки, Алекс.

Стиснув зубы, я расправила плечи, плавно развернулась на каблуках и открыла дверь.

Моя бабушка Аня прищурилась, и её морщинистое лицо исказилось от брезгливого недовольства. Запах её духов ударил в нос — такой же тяжёлый и удушливый, как и безвкусная розовая шаль из шиншиллы (настоящей), накинутая на острые плечи. Платье из матового шёлка, дюжина нитей жемчуга (тоже настоящего) и балетки Dior дополняли образ «бабушки невесты». Каждая деталь её наряда была тщательно продумана, как и вся моя свадьба.

Аня тесно сотрудничала со знаменитым дизайнером, чтобы воплотить в жизнь своё видение моего свадебного платья. В итоге получилось кружевное платье-русалка со стразами Swarovski и прозрачной фатой длиной в три метра, которая должна была скрывать моё лицо. Всё это сверкало, как ледяная глыба. Было броско, безвкусно и призвано кричать каждому гостю о толщине нашего кошелька.

Я ненавидела это платье.

Аня уверяла, что крой на два размера меньше — досадная ошибка дизайнера (конечно же). Когда я спросила, можно ли его изменить, она предложила мне «скорректировать калории». Следующие три месяца за меня выбирали, что есть, подавая еду на крошечных тарелках и строго следя за каждым куском. Вместо того чтобы платье подогнали под меня, меня подогнали под платье.

Так же, как и под мою жизнь.

За эти три месяца я потеряла женственные изгибы, половину волос и румянец на щеках. Я также потеряла будущее, надежду и последние крупицы себя.

Меня обещали очень влиятельным людям, чтобы обеспечить процветание коррумпированного мира, в котором я родилась. Все детские мечты о сказках и счастливом конце были отняты горсткой мужчин за бутылкой коньяка. Мою судьбу решили за меня, вот так просто. Теперь те мечты нависали надо мной, как грозовая туча, дразня и напоминая о том, что могло бы быть.

К моему удивлению, Аня не заметила пятен на платье. Возможно, её отвлёк отвратительный запах, доносившийся из ванной. С брезгливой гримасой она покачала головой, и её идеальные жемчужные серьги холодно блеснули в свете люстры.

У меня упало сердце. Как бы сильно я ни презирала бабушку, её постоянное разочарование во мне било по самому больному.

— Невероятно, — прошипела она, затем обернулась и крикнула в пустой коридор: — Визажистку!

Ни имени, ни личности. Её значение исчерпывалось способностью превращать меня из урода в приемлемую картинку.

После того как мне заново накрасили губы и наспех уложили волосы, Аня схватила меня за руку, вонзив длинные акриловые ногти в бицепс. Нежно-розовые, как те самые розы, которые она выбрала для букета.

— Быстрее, — прошипела она, таща меня за собой. — Они ждут.

Я резко остановилась. — Подожди. Мои туфли... — Не идеально. Не идеально...

— Они в ванной.

— Боже правый, Алекс! — Аня замахнулась для пощёчины, но рука замерла в воздухе. Слишком много свидетелей. — Стой здесь. Не двигайся. Я принесу.

Я послушно замерла, сложив руки перед собой и уставившись в узор паркета.

Из-за массивных дверей доносилась музыка — камерный оркестр из пятнадцати человек. Я чувствовала запах роз, сотни длинностебельных бутонов, доставленных со всего мира. Всё вокруг меня было чёрным, белым и розовым. Эти цвета Аня избрала для самого разрекламированного светского события сезона.

В то время как большинство невест проводят свадебные дни в окружении подруг и семьи, меня изолировали. Отсекли от подружек невесты и по сути от всех, кроме бабушки и «персонала». Мне говорили, что это из соображений безопасности, хотя я знала — это ложь. Меня изолировали, потому что не доверяли. Вот и всё.

Оглядываясь назад, думаю, они, возможно, знали, на что я способна, раньше, чем я сама.

Всё было спланировано так, чтобы я не находилась в одной комнате с кем-либо без надзора. Репетиционный ужин проходил в частном замке. Меню составил мишленовский шеф, специально прилетевший из Италии. Вина и шампанское лились рекой в хрустальные бокалы.

Пока гости делали заказы, меня держали в задней комнате, пока все не рассядутся. Затем двое людей моего отца сопроводили меня в зал, где во главе стола сидел мой будущий муж с отсутствующим видом. Меня представили как редкую драгоценность, на которую можно только смотреть. Эта нелепая демонстрация лишь подогрела сплетни и ажиотаж вокруг свадьбы.

Как только Аня принесла мои туфли (на два размера меньше, конечно), меня провели в фойе собора. Двенадцать подружек невесты и шаферов ждали моего появления. Словно часовые, они стояли параллельными рядами — высокие, молчаливые, неподвижные, как им и было велено. Женщины сжимали букеты роз, мужчины — руки за спиной.

Двадцать четыре пары глаз устремились на меня.

Я не знала никого из них. Их взгляды были ледяными: в одних читался страх, что такая же участь может постигнуть их, в других — зависть. «Почему она? Почему не я?» — вероятно, думали они.

Если бы они только знали, что я в мгновение ока променяла бы всё это на глоток свободы.

Музыка зазвучала громче, напряжение нарастало.

Пора.

Массивные двустворчатые двери открылись, и свадебная процессия тронулась в путь.

Аня впилась ногтями в мою руку и что-то прошептала на ухо, но я не разобрала ни слова. Мысли неслись слишком быстро. Затем её хватка ослабла, и на смену ей пришёл отец.

Я почувствовала его раньше, чем увидела — массивное, зловещее присутствие. Я заставила себя смотреть прямо перед собой, чтобы страх и слабость не выдали меня.

Всё тело напряглось, когда я взяла его под руку — как мы репетировали. Ни слова не было сказано.

Аня бесшумно растворилась, как всегда, когда в комнату входил отец.

После того как последний участник процессии скрылся за дверью, они закрылись. Мы с отцом замерли на своих местах, как две фигуры в зловещем спектакле.

Сердце бешено колотилось в груди.

Оркестр заиграл торжественное крещендо. Двери распахнулись, и сердце подскочило к горлу.

Дыхание перехватило. Я не могла сглотнуть.

Сотни самых богатых и влиятельных людей России повернулись, чтобы смотреть на меня. Но мой взгляд был прикован только к одному человеку. Центру всего этого. Человеку, которому меня отдавали.

Отдавали.

В одно мгновение страх и тревога сменились леденящим, чистым гневом.

— Алекс, — раздался низкий голос отца. Он попытался сделать шаг, пока я всё ещё была прикована к месту.

Закрыв глаза на секунду, я приказала ноге согнуться в колене.

Мы вошли в неф вместе.

Налево, направо, налево...

Ярость бурлила в венах, горячая и густая.

Направо, налево...

Я сосредоточилась на мужчине, стоявшем под распятием.

Налево, направо...

Я вздёрнула подбородок и выпрямила спину.

Налево, направо...

Я ненавижу тебя.

Налево, направо...

Я тебя ненавижу.