Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Один человек, которым я очень восхищаюсь, сказал мне, что нам должно быть стыдно только за те слова, которые мы говорим, чтобы ранить, а не за те, что доказывают нашу любовь. Поэтому я…

Зевс отворачивает голову в сторону Геры, избегая любого контакта с Лиамом. — Тебе нужно уйти.

Что? У меня земля уходит из-под ног.

— Тебе пора уходить, Лиам, — повторяет Зевс. — Мне не нужна твоя жалость. Я что, вызываю у тебя сострадание?

— Зевс, я… — пытается вставить Лиам.

— Я, вероятно, больше никогда не смогу ходить, ты слышал. Хочешь меня утешить? — Он смеется с презрением. — На этом месте мог оказаться ты, понимаешь? Ты так и не усвоил, что от нас нужно держаться подальше?

— Бояться уже поздно, — настаивает мой друг. Но былой уверенности в нем больше нет. — Я уже в это втянут. Я не чувствую жалости, ни капли, и уж тем более страха. Ну, может, немного. Ладно, даже очень боюсь, но убегать я не хочу.

Если слова Лиама и произвели на Зевса впечатление, он этого не показывает. — Лиам, что бы ты ни собирался мне сказать — знай, это не взаимно. Я просто избавляю тебя от лишних страданий. Серьезно, уходи.

Мир замирает. Гнусный второстепенный персонаж этой пьесы, я умолкаю, чтобы зрители услышали, как сердце Лиама разлетается на миллиарды осколков.

Я ему не верю. Он говорит это только для того, чтобы прогнать его и обезопасить. Беда в том, что Лиам не такой, как мы, и не умеет смотреть на вещи рационально.

Лиам ему верит. Верит каждому злому слову, потому что привык к такому обращению. Он привык к отказам, и в его голове абсолютно нормально, что с Зевсом всё вышло точно так же.

Мне хочется вмешаться. Надавать кузену по роже и сказать, чтобы перестал корчить из себя героя.

Но я остаюсь в стороне, чтобы не усугублять ситуацию. Шекспир говорил, что путь истинной любви никогда не бывает гладким. Похоже, им придется еще немного поспотыкаться и поблуждать на поворотах.

Лиам делает несколько шагов назад и врезается в меня. Тихим голосом извиняется, бормочет общее прощание и выбегает из палаты.

Гера не теряет времени. Она приближается к лицу брата и заставляет его посмотреть ей в глаза. — Зачем ты это сделал?

— Так лучше.

— Нет, не лучше. Тебе хреново, и ему тоже. Ты идиот. Ты должен бороться за то, чего хочешь. Нас воспитывали Гиперион и Тейя, помнишь? Сдаваться нельзя. Никогда.

Вау. Очередной нормальный жизненный урок, который мы не получили от Кроноса и Реи.

— Чего ты боишься, Эзра? Будь честен со мной.

Я отвожу взгляд. — Рядом с нами он всегда будет в опасности, — объясняет он, нервничая еще сильнее. — А я с сегодняшнего дня прикован к инвалидному креслу. Я даже защитить его не смогу. Я ему не нужен.

Отношения так не работают. Я ловлю себя на надежде, что Гера заставит его передумать. Молюсь, чтобы Зевс позвал Лиама обратно и прекратил этот патетичный спектакль.

— Сейчас же пойду и позову его, — настаивает Гера.

— Лиззи, пожалуйста, — умоляет он. — Я не смогу побежать за тобой. Не делай этого. Вернись. Не пользуйся моим состоянием.

От того, как он произносит «я не смогу побежать за тобой», меня едва не выворачивает. Гере тоже не по себе: её глаза наполняются слезами, и она бросается к брату.

Она начинает плакать, а он нежно её гладит. Будто того спора после признания в Греции никогда и не было. Будто он никогда не доводил её до слез теми ужасными словами. — Пока я сидел в той гребаной кабинке… — бормочет он. — Я всё время думал, что не могу умереть, не попросив у тебя прощения за то, как я с тобой разговаривал. Прости меня, Лиззи, прости.

Она плачет еще сильнее, и хотя жертвой жуткой катастрофы стал Зевс, и это его тело теперь наполовину парализовано — именно он утешает её. — Я прощаю тебя, я простила тебя в ту же секунду, как ты замолчал тогда, Эзра. Клянусь.

И я больше не могу здесь оставаться. Не нужно меня выставлять — я и сам всё понимаю.

Пячусь назад, пока не нахожу дверь. Позволяю себе последний взгляд, всего один. И тут же жалею об этом, потому что по лицу Зевса катится одинокая слеза. И что-то подсказывает мне: она — по Лиаму.

АКТ VI

И все другие горести мои,

Что кажутся теперь бедой из бед,

В сравнении с потерей тебя

Уж не покажутся таковыми.

Уильям Шекспир

Выхожу из палаты, не глядя, куда иду. В зале ожидания слишком много народу — все собрались в ожидании новостей о Ньюте. Я ныряю в первый попавшийся туалет, убедившись, что он мужской. Открываю кран и начинаю плескать ледяной водой себе в лицо.

Мне жарко, я на грани того, чтобы разрыдаться.

Я слишком чувствителен для анонимного зрителя. Я рассказчик, который привязывается к персонажам и страдает, пожалуй, побольше их самих.

Когда я выключаю воду и замираю, глядя на своё отражение в зеркале, мои губы кривятся в гримасе. Я сам на себя не похож.

Вздыхаю и даю себе легкую пощечину. Нужно идти в зал ожидания и узнать, как там Хейвен.

Подойдя к двери, я приоткрываю её ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. И тут у себя за спиной слышу шум.

— Мы снова одни?

Каждая мышца в моем теле каменеет. Я перестаю дышать и оборачиваюсь в поисках того, кто находится здесь, в туалете, вместе со мной и кого я не заметил.

— Думаю, да, — отвечает мужской голос, который я узнаю мгновенно. Арес.

— Уверен?

Мой мозг соображает не сразу, но в конце концов до него доходит. Хелл. Затем я понимаю, откуда доносятся голоса. Все двери кабинок закрыты, но в щели между нижним краем и полом я вижу две пары обуви.

Тихо закрываю входную дверь, но остаюсь внутри, прижавшись к стене.

— Ты как?

— Ты продолжаешь спрашивать об этом, Хелл, и я продолжаю отвечать. Но когда я спрашиваю тебя, ты переводишь тему и увиливаешь. Это нечестно.

Следует пауза. — После всего, что случилось с остальными, не думаю, что имею право говорить, как мне плохо.

— Еще как имеешь. Ты забралась на чертово колесо обозрения, чтобы спасти того ребенка, и едва не погибла, Хелл. Ты официально стала еще большей макакой, чем Хайдес.

Улыбаюсь. Эта шутка про «Малакая», который «Макака», никогда не перестанет меня веселить. Главное, что Хайдес её ненавидит, а видеть его в бешенстве — огромная радость для всех нас.

— Мне следовало бы сказать тебе уйти и держаться подальше от моей семьи, — шепчет Арес. — Но я слишком эгоистичен для этого.

— А я и хочу это сделать. Хочу притвориться, что никогда вас не знала, и игнорировать ваше существование — даже не здороваться, если встретимся в Йеле, — с обезоруживающей честностью признается она.

— Тебе стоит это сделать.

— Я сделаю это.

— Сделай.

Слышу какой-то шум, затем дверь кабинки распахивается. Я уже готов дать деру, но замечаю, что больше никто не двигается. Всё остается как есть — статично и тихо.

— Сделай это, Хелл. Я помогаю тебе, открыв дверь, ну же.

— Сделаю, да.

— Тогда почему ты всё еще здесь?

— Потому что уходить уже поздно.

Прислоняюсь к стене, затылок касается холодной поверхности, и смотрю в освещенный потолок. Среди всего того хаоса и разрушения, что принес сегодняшний день, приятно видеть, как между кем-то, напротив, что-то рождается.

— Хелл?

— Слушаю.

— Положи свою руку на мою. Тебе и впрямь стоит убраться отсюда и не оборачиваться.

В его просьбе сквозит страх, что она и впрямь его послушается.

— Я и впрямь выйду из этого туалета, да, но ты пойдешь со мной. Мы выйдем вместе. Столкнемся со всем, с чем придется столкнуться. Вернемся в Йель. Ты продолжишь врубать музыку на полную, я буду танцевать у себя в комнате, а потом приду лепить к твоей двери угрожающие записки на жвачку. Когда мы будем пересекаться в универе, я буду здороваться с тобой и показывать средний палец. Я научу тебя плавать. А ты научишь меня лучше понимать математику. Ты продолжишь клянчить поцелуй, и я рано или поздно скажу тебе «да». Вот как всё будет, когда я выйду из этого туалета.