Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Вам и впрямь пора перестать прятаться в дамских комнатах, — бормочу я.

Хейвен не смеется, но издает звук, похожий на усталый смешок.

Проходит еще пара минут, прежде чем приходят Хайдес и Арес. Последний бледен как мертвец, волосы взлохмачены — должно быть, он столько раз запускал в них руки, что просто завязал их узлами.

Его черные глаза скользят мимо меня и замирают на Хейвен.

— Коэн… — его голос дрожит.

Я отодвигаюсь в сторону и, опираясь о стену, встаю. Нужно оставить им место. Подхожу к Хайдесу, который тоже держится на почтительном расстоянии.

Арес приближается к ней нерешительно, будто Хейвен — львица, готовая наброситься и растерзать его тело. — Прости меня.

Хейвен начинает плакать еще громче и протягивает руки, призывая его к себе. Арес падает на колени, и они обнимаются так крепко, что кажутся единым целым.

Как бы он ни пытался её утешить, это она утешает его и тихо баюкает, как младенца. — Ты не виноват.

— Это моя вина, как всегда. Всегда виноват я.

— Ты не виноват, послушай меня.

— Из-за меня сегодня ночью мы оба рискуем потерять брата, — настаивает он.

Две жизни на волоске. Ньют. Зевс.

Они шепчут друг другу что-то еще, но слишком сбивчиво, чтобы я мог разобрать.

Это сцена, в которой мне больше нет места. Даже рассказчик должен понимать, когда о чем-то не стоит ведать, чтобы не прослыть слишком жадным до информации.

Я не жду больше ни секунды.

Я выбегаю из туалета с повлажневшими глазами и тяжестью на сердце. Хайдес окликает меня: моё имя разносится эхом по коридору.

Врач оборачивается с медицинской картой в руках. Может, он хочет что-то сказать, может, отчитать за то, что я бегу.

Я бросаюсь на первую попавшуюся лестницу и скрываюсь. Подальше от огней рампы.

АКТ IV

Я убивал время, и теперь время убивает меня.

Уильям Шекспир

Спускаюсь по лестнице на первый этаж.

Вдалеке примечаю стеклянные входные двери. Увидев внешний мир, я понимаю: мне нужно оказаться на воздухе и вдохнуть что-то свежее.

Я устал от холодного больничного света, от запаха антисептика и бесконечной беготни врачей. Устал гадать, когда появятся новости. Устал вздрагивать от каждой суеты.

Воздух свежий, он наполняет легкие. Вглядываюсь в небо: ни единой звезды, ни одного светлого пятнышка. Плохой знак. Её здесь нет, она не может нам помочь.

В паре метров от меня паркуется скорая. Оглядываюсь. Справа, чуть дальше, замечаю две фигуры, скрытые в тени. Там у стены, рядом с входом в приемный покой, стоят скамейки.

В воздухе тает облачко дыма, и по тонкому силуэту я узнаю сестру — Афину.

Но кто это сидит рядом с ней?

Подкрадываюсь, стараясь слиться с темнотой; иду только по неосвещенным участкам, двигаясь с грацией, на которую только способен, чтобы не шуметь.

Афина глубоко затягивается почти докуренной сигаретой, держа наготове новую. Перед ней сидит последний выживший в безумной игре Урана.

По сравнению с тем, что было два часа назад, он выглядит лучше, хотя по тому, как он сцепляет руки на коленях, я понимаю — это лишь видимость.

— Не знаю, — говорит Лиам. — Не знаю, что я чувствую.

— А я думаю, ты знаешь, просто боишься признаться.

— Я рад, что жив, но осознание того, что в упавшей кабинке был Зевс… Мне от этого очень странно. Так странно, как никогда в жизни не было. Например, когда Хейвен была в лабиринте, я переживал. Но не до такой степени.

Неужели именно сейчас Лиам начинает осознавать, что чувствует что-то к Зевсу? Как раз когда тот на волосок от смерти?

— Афина, мне нравятся женщины. Особенно сиськи. Я их обожаю, хотя никогда не видел вживую.

От того, с каким спокойствием он это выдает, я едва не прыскаю. Афина усмехается и выпускает облако дыма.

— Поверь, я в курсе. Мы все это поняли, Лиам. Но то, что тебе нравятся женщины, не исключает того, что тебе могут нравиться и мужчины.

Лиам молчит, затем вздыхает. — А. Значит… кто я? Как это называется?

Я морщусь. Когда наступит более подходящий момент, нам придется провести с этим парнем серьезную беседу.

— Лиам, давай так: не зацикливайся на том, какой ярлык на себя нацепить. Ладно? Это неважно. Важно лишь то, понимаешь ли ты, что чувствуешь к Зевсу. Не изводи себя вопросом: «Мне нравятся только женщины или еще и парни?». Просто спроси себя: «Что я чувствую к господину Зевсу?».

Моя сестра сильная. Наверное, хорошо, что он говорит об этом с ней, а не со мной.

— Значит… никаких ярлыков. Сейчас неважно определять, натурал я, бисексуал или лесбиянка?

Афина, должно быть, бросила на него испепеляющий взгляд, потому что он тут же поправляется.

— Лесбиян.

Я кусаю губы, чтобы не заржать. Поразительная способность этого парня заставлять тебя смеяться против воли даже в такой дерьмовой ситуации, как сегодняшняя.

Я согласен с сестрой. Главное, чтобы он понял свои чувства и не стыдился их.

— Лиам, а если бы на месте Зевса была Гера, и сейчас врач вышел бы сказать нам, что она не выкарабкалась, как бы ты отреагировал?

— Мне было бы жаль.

— А Аполлон?

— Я бы не волновался. Аполлон всегда воскресает.

Верное замечание. Афина хмыкает и бросает окурок в пепельницу у урны. Садится на скамейку рядом с Лиамом. — А Хайдес?

— Мне было бы жаль.

— Херм?

— Я бы плакал.

— А если нам скажут, что Зевс умер? — спрашивает она после паузы.

Лиам замолкает вслед за ней. Вижу, как он низко опускает голову. — Не могу это представить. Но у меня всё внутри переворачивается от одних твоих слов. Не могу… Это…

Афина обнимает его за плечи и притягивает к себе. Если бы в прошлом году мне сказали, что я увижу их такими, я бы рассмеялся. Но должен признать, они мне нравятся. Отличная пара друзей, и я надеюсь, что их связь будет только крепнуть.

— Лиам… Ты ведь уже знаешь, что чувствуешь к Зевсу?

— Да.

— И чего ты боишься?

— Всю мою жизнь люди меня отвергали. Теперь я боюсь признаваться в чувствах, потому что знаю — услышу «нет». Никто не хочет меня узнать, заглянуть глубже. Я тот странный тип, который пишет стихи, держит дома геккона и иногда принимает ванну с коровьим молоком, потому что оно смягчает и питает кожу. — Он осекается. — Последнее не стоило говорить.

— Сделаем вид, что я не слышала.

— Короче говоря: я боюсь очередного отказа. Сил нет быть вечно отвергнутым просто потому, что я не вписываюсь в социальные стандарты «нормальности». Вы — первые друзья, которых мне удалось завести. И, пожалуй, этого хватит. Если мне еще и в любви взаимностью ответят, это будет уже слишком.

Я хорошо знаю эти разговоры. Лиам заводил их не раз, и сколько бы я ни пытался убедить его в обратном, всё без толку. Его самооценка зарыта где-то глубоко под землей и достигает самого центра Земли.

— Лиам, я должна тебе кое-что рассказать.

— Что ты на самом деле не лесбиянка и любишь меня?

— Нет, я лесбиянка и я тебя не люблю.

— Окей.

Я улыбаюсь. Проверяю время на телефоне, стараясь, чтобы они не заметили свет дисплея. Мне хочется остаться здесь и послушать их дальше, но пора возвращаться.

— Ты нам нравишься. Ты мне нравишься. И Херму, и Поси тоже. И, хотя они в этом не признаются, даже Аресу и Хайдесу. А еще ты нравился Афри, — на последней фразе её голос дрогнул от боли. — Ты ей очень нравился, уж это я тебе гарантирую.

— О. Серьезно?

У меня сердце сжимается от того, насколько он в себе сомневается.

— Лиам, — зовет его Афина. — Я не говорю тебе признаться Зевсу потому, что ты ему точно нравишься. Я говорю тебе признаваться всегда, несмотря ни на что. Жизнь одна. И ты никогда не знаешь, что она для тебя приготовила. Нам стоит бояться ранить людей неправильными словами, а не теми, что нужны, чтобы дать им понять, как мы их любим. Не думаешь?

Лиам поворачивается и смотрит на неё.

— Ты просто потрясающая, Афина.

Она негромко смеется и ерошит ему волосы.