Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р.

— Что случилось? — требует он ответа, хмуро прослеживая взглядом мокрый след на моей щеке.

У меня нет заготовленной истории. С моих губ срывается чистая, не отрепетированная правда о последнем дне. Первую часть он воспринимает довольно спокойно, учитывая, что выглядел почти мертвецом, когда я его нашла. Но он напрягается, глаза сужаются, а брови сдвигаются при первом же упоминании старухи. Его одеревеневшая спина и тот жадный интерес, с которым он впивается в меня при одном лишь упоминании о женщине в лесу, заставляют мое нутро похолодеть.

Он дает мне закончить рассказ, от начала до конца, не перебивая, а затем задает точный вопрос:

— Скажи мне еще раз. Что именно она сказала? Ее точные слова.

Он заставляет меня повторить трижды, пока не убеждается, что я ничего не упустила и не забыла ни единого слова из нашего разговора. Он не спрашивает меня о сделке и не просит объяснить, что именно она у меня забрала. Должно быть, он увидел достаточно моего собственного замешательства, когда я рассказывала эту часть истории.

Когда мой рассказ окончен и расспросы прекращены, мы оба замолкаем, погружаясь в раздумья. Ближе к полудню у меня урчит в животе, и хотя я пытаюсь потребовать, чтобы он не вставал на ноги, он настаивает на том, чтобы пойти со мной ловить рыбу на завтрак, а после — приготовить ее. Его шутка о том, что он всё еще обязан готовить мне еду после проигрыша в споре, не находит отклика. В каждом его шаге вдоль берега реки я вижу натужность его улыбки и напряжение мышц. Ему здесь больше не по себе.

К тому времени как солнце заходит, а я в одиночку съедаю целую рыбу, запеченную в травах, последние два дня начинают казаться сном. С мастером теней всё в порядке, а без того, что старуха забрала в нашей сделке, я, очевидно, вполне могу жить. Мои веки наконец смыкаются, и я засыпаю под треск костра и осознание того, что всё будет хорошо.

Кровь. Повсюду столько крови. Мои руки взлетают, чтобы закрыть уши, и я кричу, пытаясь заглушить скрежет клинка по полу, который сверкает языками пламени.

Женщина лежит передо мной, неподвижная, ее рука протянута ко мне. Ее красота поражает даже сквозь мокрые багровые ленты, украшающие ее щеки. Хотя свет покинул ее глаза, а губы не шевелятся, она зовет меня.

— Шивария, — призрачный шепот леденит кровь, и мой крик вспыхивает вновь на ноте истинного ужаса.

— Шивария!

Глаза распахиваются, дрожащие руки впиваются в шею, я судорожно хватаю ртом воздух. Желчь подступает к охваченному паникой горлу, и я выбрасываю свое тело из спальника в ближайшие кусты, где меня начинает неудержимо рвать. Мой ужин принесен в жертву узлам в моем желудке и смятению в моем разуму.

Нервы не сразу успокаиваются, как и дрожь, сотрясающая мое взмокшее от пота тело. Когда спазмы в животе прекращаются, я вытираю рот и сажусь на краю леса. Спиной к огню, лицом к чаще, я закрываю глаза и делаю долгие, успокаивающие вдохи через нос.

Живые образы окровавленной женщины грозят снова прокрутиться в моей голове. У меня и раньше бывали кошмары, но ничего подобного. Даже после пробуждения всё кажется слишком реальным, будто я всё ещё в той комнате, скованная страхом и кричащая при виде окружающей меня бойни.

Обхватив живот рукой, я снова содрогаюсь в позыве, изо всех сил стараясь загнать мрачные мысли в самые дальние уголки сознания.

Ты в безопасности. Это был просто сон.

Я нахожу мастера теней сидящим на спальнике, готовым в любой момент перемахнуть через костер ко мне. Подняв с земли бурдюк, я опустошаю половину, полоща рот и наблюдая за ним.

— Наверное, съела что-то не то, — лгу я.

Его лицо бледно, на нем нет и намека на улыбку, которой он обычно одаривает меня. Его рот сжат в тонкую линию, он качает головой.

Я падаю обратно на спальник с бесформенным стуком.

— Это был просто дурной сон.

Его брови взлетают до линии роста волос.

— Просто дурной сон?

— Да. Просто дурной сон.

Перевернувшись на бок, я поворачиваюсь спиной к огню и к своему другу. У меня нет ни малейшего желания обсуждать с ним ужасные подробности. Уходят часы на то, чтобы унять дрожь в теле, с которой я проснулась, и я забываюсь сном лишь тогда, когда ночное небо начинает сереть от первого слабого света грядущей зари.

Когда я просыпаюсь поздним утром, мастер теней выглядит так, будто он не шелохнулся с тех пор, как я видела его в последний раз. Всё еще начеку, с убийственной гримасой на лице, он, кажется, по крайней мере, обрел прежний цвет кожи.

— Почему ты выглядишь так, будто собираешься кого-то прикончить? — фыркаю я, пытаясь поднять ему настроение, пока поднимаюсь на ноги.

Он дважды моргает, переводя взгляд с моего спальника на лицо, словно не заметил моего подъема. Глубоким вдохом и кивком головы он сбрасывает часть напряжения, его лицо смягчается.

— Прости. Что?

— Неважно, — я качаю головой. — Я поймаю нам что-нибудь на завтрак.

Остаток недели пролетает слишком быстро. Я привыкаю к нашему ленивому распорядку из рыбалки и лежания на солнце. Мастер теней даже учит меня искать в лесу свежие травы и смешивать их, чтобы еда была вкуснее. Я представляю, что такой и была бы идеальная жизнь, если бы не одно «но». Сны.

Кошмары не прекращаются, и хотя после первой ночи меня больше не рвет, я продолжаю каждое утро в панике выныривать из кровавых видений. Каждое утро одно и то же: я просыпаюсь и вижу, как мастер теней наблюдает за мной, готовый броситься через костер. Нить чего-то неведомого мне таится в глубине его глаз. Под этими глазами залегли темные и усталые круги к тому времени, как мы собираем сумки в последнее утро. Невольно гадаю, выгляжу ли я так же.

— Вот, — он протягивает мне два обсидиановых клинка, закидывая мешок на плечо. — Оставь их себе.

— Зачем? — я не хочу спорить, но эти кинжалы — странный жест.

Мне разрешено иметь оружие, но по обычаю Дракай мы должны заслужить свои клинки в бою.

— Чтобы отгонять демонов, — это единственный ответ, который он дает мне, прежде чем повернуть на север и направиться к крепости.

Я не спрашиваю, что он имеет в виду, закидываю мешок на плечи и следую за ним. Я не хочу знать, что он заметил за время нашего пребывания в Пятне, или каких демонов он видел — тех, что лишили его сна.

Я крепко сжимаю их рукояти, не боясь ничего в мире яви, и чувствую себя глупо оттого, что холодный гладкий камень под кончиками пальцев как-то успокаивает мой разум. Может, они и не приспособлены для борьбы с тьмой, что терзает меня, но я чувствую, как плечи расслабляются, когда я мысленно загоняю эту тьму в клинки — на хранение.

Глава 5

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Наши дни

Я вздрагиваю, когда на следующее утро Вакеш без спросу входит в мою каюту; скрип распахивающейся двери бьет по ушам, словно раскат грома. Желудок скручивает, а голова раскалывается так, словно готова лопнуть от каждого его тяжелого шага в мою сторону. Простонав свое недовольство его присутствием, я приоткрываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поднимает пустой кувшин, валяющийся в ногах моей кровати. Он принюхивается, проверяя содержимое — или его отсутствие, — и резко отшатывается с явным отвращением.

— Что ты натворила? — спрашивает он с легким ужасом.

— Я последовала твоему совету.

— Это ужасная идея. Зачем ты так поступила? — смеется он.

Я изо всех сил пытаюсь испепелить его взглядом, но от этого он лишь хохочет громче; звук болезненно отдается в голове, и в награду он получает слабый удар кулаком в бедро.

— А вот это было совершенно незаслуженно, — он улыбается, потирая место удара. — Я принес тебе завтрак. Могла бы хотя бы сесть и поблагодарить меня, как леди.