Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р.

Я останавливаю себя, не давая прикоснуться к нему, когда мой взгляд падает на блеск у его бока, и дыхание перехватывает в горле. Небольшая гадюка свернулась кольцом у его бедра, ее зеленая чешуя переливается оттенками пурпурного и розового в свете восходящего солнца. Я не свожу с нее глаз, и змея так же настороженно следит за каждым моим движением.

Я приседаю и вытаскиваю клинок из мешка мастера теней. Гадюка высовывает язык, пробуя воздух, пока я прицеливаюсь. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, я швыряю кинжал в тварь, отсекая голову от тела с глухим стуком клинка, вонзающегося в землю. Хвост существа извивается и бьется, подталкивая все еще очень живую и смертоносную голову ближе к боку мастера теней. Я делаю выпад, осторожно выхватывая голову из извивающейся массы и отбрасывая ее в лес.

Желудок скручивает, когда я опускаюсь на колени рядом с ним, и мой взгляд падает на воспаленный укус на его предплечье.

Это плохо, очень, очень плохо.

Разум лихорадочно работает, хватаясь за всё, чему меня учили о выживании после яда такого укуса. Эти уроки мне давали очень давно. Уроки, которые мне не приходилось применять много лет. Я стискиваю зубы, мышцы рук напрягаются, кулаки сжимаются по бокам, словно физическое усилие может как-то вызвать давно погребенные воспоминания. Я хмурюсь от досады, обыскивая глубокие и дремлющие пещеры своего разума.

— Латрис. — Я втягиваю это слово с коротким вдохом, едва не спотыкаясь, когда вскакиваю на ноги и бегу в густые заросли леса.

Лианна рассказала мне об этой траве, когда мы впервые начали заходить в сухостой вокруг крепости. Я была мала, и до того, как месячные заявят о моем превращении в женщину, оставались еще долгие годы. Лианна сунула руку в змеиное логово, позволив укусить себя в запястье так, что это должно было стать смертельным; это стало бы смертельным, если бы не небольшая полянка латриса, растущего неподалеку.

Разумеется, урок не закончился, пока Лианна не засунула мою руку в то же логово. Трава сработала как надо, и если бы я не получила три укуса, прежде чем она позволила мне убрать руку из ямы, трава спасла бы меня от недели рвоты и постельного режима, которые последовали за этим.

Копаясь в закоулках памяти, я вызываю образ того, что ищу. Тонкий побег с множеством темных, восковых листьев, украшенный маленькими белоснежными колокольчиками. Именно листья растения нейтрализуют токсин, но только если их проглотить вскоре после укуса. Не зная, когда его укусили, я вполне могу опоздать. Я подавляю ужас, ледяными волнами накатывающий на вены, заставляя себя ускорить шаг, лавируя между деревьями с ловкой грацией, которую я едва узнаю как свою собственную.

Мой безумный бег замедляется лишь тогда, когда я нахожу густую рощу древних дубов с широкими раскидистыми ветвями. Я проклинаю убегающие мгновения, щурясь, пока глаза привыкают к полумраку. Мир переворачивается с ног на голову, когда тонкие лучи мерцающего света пробиваются сквозь густой полог листвы; каждый луч падает на мшистую землю под ногами, делая ее похожей на усыпанное звездами ночное небо.

Я ищу признаки воды, текущей под поверхностью, спотыкаясь, когда носок сапога цепляется за толстый слой лишайника. Сердце с надеждой замирает, когда я следую по следу потемневшего мха, словно по карте, обыскивая северную сторону каждого дерева в поисках нужного мне ростка.

Сердце падает, горло горит, и я сдерживаю жалкие, бесполезные слезы отчаяния, готовые пролиться, когда наконец нахожу то, что искала. Опустившись на колени на мягкий зеленый ковер, я осматриваю траву, растущую у основания узловатого, искривленного дуба, и хмурюсь.

Хотя меня учили многим целебным травам, на каждую из них приходится дюжина тех, что могут оборвать жизнь. Я едва не давлюсь знанием о том, что у латриса есть смертоносный двойник. Единственный способ различить их, которому меня учили, — это крошечные цветы в форме колокольчиков, украшающие латрис весной. В остальном они идентичны, по крайней мере, для моих глаз.

Я изучаю находку, вертя листья в руке, разминая их между пальцами, вдыхая их едкий аромат. Я заставляю себя вспомнить больше: запах, ощущение, любую мелкую деталь, которую я заперла в памяти и которая поможет мне различить травы. Эти стебли давно лишились характерных цветов, возвещающих о целебных свойствах, которые я ищу. Но вспомнить больше нечего: никаких воспоминаний, никаких скрытых знаков, никакого способа быть уверенной. Если я скормлю это мастеру теней, я с такой же вероятностью помогу ему отправиться в халиэль, или же исцелю его.

Я швыряю размятую траву на землю и кричу в приступе ярости. Каждая клеточка моего существа требует обрушить весь лес вокруг меня. Если эта земля не может помочь мне спасти его, я сожгу ее дотла и так же уничтожу ее жизнь. Мой голос продолжает вырываться наружу непрошенным надрывным воем.

Вскочив на ноги, я бью кулаком по дереву, оставляя небольшое багровое пятно там, где кожа на костяшках лопается о грубую кору. Я едва замечаю жжение, так как в груди начинает зарождаться новая, мучительная боль, которой я никогда не знала.

Прижавшись лбом к стволу, я закрываю глаза и пытаюсь замедлить дыхание. Должно быть какое-то другое средство, какое-то знание, все еще спрятанное в закоулках моего разума, которое спасет его.

Хотя с тех пор, как мы пересекли границу, земля была странно тихой, более глубокая неподвижность оседает в окружающем кустарнике. Мурашки бегут по рукам, и ледяные щупальца лижут нежную кожу между лопатками; тяжесть чьего-то взгляда сгущается в воздухе, и легкие сдуваются.

Сделав один глубокий, судорожный вдох, я резко разворачиваясь, подняв кулаки перед лицом и щурясь в темноту, готовая встретиться с любыми монстрами, нашедшими меня в глубине леса. Чертыхаясь под нос, я едва не спотыкаюсь о собственные ноги в своем испуганном вращении. Я отшатываюсь назад, ударяясь позвоночником о дуб.

Грациозно.

Моя голова резко поворачивается на низкое хихиканье, доносящееся из небольшого пятна глубокой тени. Я заставляю глаза сфокусироваться на фигуре старой, дряхлой карги, сидящей на большом мшистом валуне в нескольких футах от меня, и ругаю себя за то, что не взяла оружие в этот странный и незнакомый лес.

Длинный потрепанный плащ висит на ее плечах, большой капюшон низко надвинут на макушку. Ее руки и глаза замотаны множеством истрепанных тряпок. Она склоняет голову набок, наблюдая за мной из-под изъеденной молью ткани, пока я принимаю оборонительную стойку.

Невозмутимая, она улыбается почти беззубым ртом, растягивая уголки тонких, бесцветных губ. Те немногие зубы, что у нее остались, почернели от гниения, как и ногти, торчащие из ее повязок; ими она ритмично постукивает по бедру. Каждый ноготь покрыт коркой грязи, расщеплен до самого основания и обломан зазубринами на кончиках.

Долгим, медленным движением головы она с любопытством осматривает меня с ног до головы; мы оцениваем друг друга.

— Кто ты? — требую я, вкладывая силу в голос.

— Разве это важно? — хрипит она неестественно высоким голосом, от которого волосы на моем затылке встают дыбом.

Полагаю, не важно, но ее ответ ничуть не успокаивает, так что я пробую другой подход.

— Чего ты хочешь?

— Я пришла задать этот вопрос тебе, — она ухмыляется, указывая на меня скрюченным пальцем. — Твоя нужда позвала меня. Она выманила меня из моего дома и привела сюда. Так скажи мне, что тебе нужно, дитя, и давай заключим сделку.

Я взвешиваю ответ, колеблясь лишь секунду, прежде чем рассказать ей о траве, которую ищу. У мастера теней истекает время, и я сомневаюсь, что есть опасность в той малой правде, которую я ей предлагаю. Я бы предпочла не обрывать жизнь старой ведьмы, живущей в глуши, и даже когда эта мысль пытается проскользнуть в моем сознании без должной оценки, я с трудом могу заставить себя поверить, что она — нечто большее, чем кажется.

— Такая простая просьба, — каркает она. — Я могу дать тебе то, что ты ищешь.