Дитя Шивай (ЛП) - Катерс Дж. Р.

Ее рука исчезает под плащом, а когда появляется вновь, она держит в пальцах высокий стебель латриса. В отличие от травы, устилающей лесную подстилку, этот стебель усыпан несезонными цветами, подтверждающими, что это именно то, о чем она говорит.

Я делаю шаг вперед, протягивая руку, чтобы взять его, спотыкаюсь и снова ударяюсь спиной о дерево, когда ее лицо внезапно превращается в темную массу острых зубов. Я напрягаюсь, когда нечеловеческое рычание вырывается из ее груди, предупреждая. Когда я не делаю новой попытки схватить ветку, ее лицо снова становится лицом изможденной, морщинистой старухи, которую я увидела первой.

— Ты можешь получить ее за справедливую цену, — воркует она с тем, что, как я полагаю, должно быть жалкой попыткой теплой и ободряющей улыбки.

— Мне нечем торговать, — объясняю я, стараясь скрыть отчаяние в голосе.

Гортанный смех срывается с ее губ, и она цокает языком.

— Даруй мне часть лжи, что сковывает тебя, и дело сделано. Маленькую щепотку, едва заметную. И делай выбор быстро, дитя, пока яд не достиг его сердца.

Кровь стынет в жилах; понимающая ухмылка рассекает лицо старухи.

Откуда она знает? И что, во имя всего Терра, она просит меня обменять на его жизнь?

— Мне будет больно? — это единственное, что приходит мне в голову спросить, единственное, что мне действительно нужно знать. И, каков бы ни был ее ответ, я не совсем уверена, что меня можно отговорить от принятия ее предложения.

— Нет. Но как только нить будет удалена, это лишь вопрос времени, когда всё остальное начнет распутываться.

Годится.

— Тогда по рукам.

Она тянется ко мне, и я оцениваю угрозу, которой она легко может стать, когда неохотно делаю шаг ей навстречу и хватаю за протянутую руку. Мои глаза расширяются от шока. Знакомый ритм пробегает по моей коже, подобно прохладным волнам, что гуляют вдоль берега Ла’тари, когда я ребенком лежала в его глубоких песках. Толчок, а затем рывок. Что-то чуждое и в то же время столь знакомое, что какая-то глубокая часть меня называет это домом. Словно сам пульс Терра вырывается из нее, лаская мою кожу, призывая меня присоединиться к ритму всех, кто был до меня, и всех, кто придет после.

— Свершилось, — просто говорит она, отпуская мою руку и протягивая траву, зажатую между двумя узловатыми пальцами.

Сожаление, тоска, желание — больше, чем эти эмоции, мечутся в моем сознании, когда ритм моего мира затихает без ее прикосновения. Она с любопытством изучает меня, и я придаю лицу бесстрастное выражение, загоняя любые оставшиеся вопросы в самые дальние уголки памяти.

Двигаясь медленно, я слежу за ее реакцией. Когда она не делает попыток превратиться в зубастое существо, которым была мгновение назад, я выхватываю траву из ее рук и отшатываюсь прочь, вне пределов ее досягаемости. Сердце колотится в груди — от облегчения или от страха, я и сама не знаю.

Я рискую оглянуться, сузив глаза в сторону поляны, где мастер теней всё еще балансирует на краю смерти. Когда я поворачиваюсь обратно, старухи уже нет. Сердце пропускает удар; я резко кручу головой, пытаясь найти хоть какой-то ее след.

Я срываюсь с места и бегу изо всех сил, спотыкаясь о выпирающий корень, обдирая руку об острые, неровные камни, торчащие из лесной подстилки. Выругавшись под нос, я вскакиваю на ноги и снова бросаюсь в бег, превращая окружающий лес в размытое пятно из призрачных теней.

Я прижимаю траву к сердцу, словно это самый драгоценный груз, который я когда-либо несла, боясь потерять хоть один стебелек. Это действие находится в резком контрасте с яростной решимостью и диким отчаянием, нарастающими внутри меня.

Я не замедляюсь, пока не достигаю поляны. Колени подкашиваются, когда я резко торможу и падаю на землю рядом с мастером теней. Сморщив нос, я хватаю обмякшее тело змеи и швыряю его в ближайший куст. Руки дрожат, пока пальцы обрывают изящные листья с тонкого побега; я растираю их, превращая в густую темно-зеленую пасту. Эту кашицу я добавляю в его бурдюк, яростно встряхивая его, пока она не растворяется, а затем прижимаю горлышко к его губам и массирую горло, заставляя его тело проглотить горькое снадобье.

Опорожнив всё до последней капли ему на язык, я вываливаю содержимое его мешка на землю, вознося безмолвную молитву, пока мои руки мечутся к марле, которую он догадался взять с собой. Я перебираю различные припарки, обнюхивая и отбрасывая каждую, пока не нахожу то, что ищу. Я густо намазываю фиолетовую пасту на укус и туго перебинтовываю. Это должно помочь вытянуть яд. Если, конечно, я не опоздала.

Остается только одно — ждать и обдумывать прошедший день. Это наверняка будет самый долгий день в моей жизни, день, который отнимет годы от ее конца, и всё это будет стоить того, если он выживет.

Когда солнце достигает зенита, я оттаскиваю его тело в прохладную тень деревьев, выливая остатки воды из своего бурдюка ему в рот. Страх и разочарование по очереди борются за мое внимание, пока проходят часы. Я мало что могу сделать, кроме как вытирать пот с его лба и оставаться рядом, не желая оставлять его одного даже ради того, чтобы сходить за водой для себя. Никогда еще я не чувствовала себя такой бесполезной.

Я никогда не была более бесполезной.

Его дыхание остается прерывистым до глубокой ночи. Лишь с огромным трудом я отрываю взгляд от него достаточно надолго, чтобы высечь искру и развести костер, молясь, чтобы грозы, рокочущие вдалеке, не спускались с горных вершин. Построить укрытие, чтобы он не промок, будет непростой задачей, и я не уверена, что у меня хватит сил уйти на поиски материалов. Спать бесполезно — я едва могу моргнуть, тщетно высматривая хоть малейший признак улучшения.

Проходящие минуты обретают новый смысл, когда они тянутся в издевательски медленном ритме. Теперь я измеряю время по слабому биению его пульса там, где его запястье лежит под моими пальцами. Наконец, за несколько часов до того, как рассвет коснется горизонта, его дыхание меняется. Его грудь высоко поднимается при первом полном вдохе с тех пор, как я нашла его без сознания. Тяжкий груз падает с моей души, и напряжение уходит из моих плеч.

Никогда больше я не хочу чувствовать себя так. Никогда больше я не позволю себе быть беспомощной, когда могу быть сильной, быть во власти судьбы, когда могу сама управлять своей участью.

Я еще не успела задуматься о том, что именно я отдала в лесу, но это неважно. Я не могу заставить себя сожалеть об этом и знаю: что бы это ни было, я отдала бы это снова без тени сомнения, каким бы безрассудным ни был этот поступок.

Глубокой ночью — или, может быть, ранним утром — пульс мастера теней становится сильным. Краска возвращается к его щекам, и неестественная, тревожная неподвижность его тела сменяется глубоким и спокойным сном.

Я бросаю взгляд на свой спальник и отбрасываю эту мысль, прежде чем она успевает полностью оформиться в голове. Несмотря на тяжесть, давящую на веки, я не рискну уснуть и проснуться, обнаружив его мертвым. Я встряхиваю головой, прогоняя туман, и сажусь рядом с ним, подтянув колени к груди и положив на них щеку. Тепло костра проникает в кости, звезды расплываются перед глазами, пока солнце не приглушает их сияние лучами своего обещания взойти.

Я покачиваюсь на пятках, когда нежный свет зари падает на его веки и они трепещут, открываясь. Это, безусловно, самое прекрасное, что я когда-либо видела.

— Вакеш? — голос звучит как хрип.

У меня сосет под ложечкой, когда его единственным ответом становится тихий стон. Его лицо искажается от беспокойства; глаза часто моргают, фокусируясь на моем лице. Я заставляю себя не плакать, смахивая с щеки одну-единственную мятежную слезу. Я плакала и раньше — от злости или разочарования, но это совсем другое. Что-то в этом делает меня слабой, и я не могу не ненавидеть это чувство.

Он хмурится и резко садится на своем спальнике. Подозреваю, что от этого движения у него кружится голова: рука взлетает ко лбу, он придерживает голову, покачиваясь и пытаясь сориентироваться.