Фрэнк Толлис - Смертельная игра
— «Бетховенский фриз».
Клара и Хана посмотрели было вверх, но тут же отвлеклись на гордость выставки — статую Бетховена работы Клингера, которую было видно сквозь большой прямоугольный проем в стене. Обе девушки устремились к этому ярко освещенному месту.
— Хана, Клара, — прошипел Либерман. — А как же Климт!
Обе оглянулись и озадаченно посмотрели на Либермана. Девушки застыли в забавных позах с поднятыми руками, указывающими на шедевр Клингера.
В ответ на их недоуменные взгляды, Либерман поднял голову к потолку. Они проследили за его взглядом.
— О… — прошептала Клара, вдруг разглядев эту фреску.
Либерман заглянул в каталог и жестом подозвал сестру и невесту.
— На создание этих панно, — начал он, вкратце пересказывая то, что прочитал в путеводителе, — автора вдохновила вагнеровская интерпретация Девятой симфонии Бетховена. Первое называется «Тоска по счастью», второе — «Враждебные силы», а третье — «Тоска по счастью, излитая в поэзии». Все вместе они символизируют победу искусства над несчастьями.
В зале царила пугающая тишина — как в склепе. Посетители замерли, глядя на волшебную панораму Климта, как будто в ней заключалась какая-то тайна, которая может открыться только самому внимательному.
Либерман медленно переводил взгляд с одного панно на другое, пока не почувствовал легкое головокружение. Цвета были такие яркие: красный оттенка бычьей крови, аквамариновый, серебристый, цвет ржавчины и, конечно, много золотистого. Либерману показалось, что Климт использовал в этой работе не краски, а самоцветы, железную руду и драгоценные металлы.
Только когда глаза Либермана привыкли к пестрой карусели цветов шедевра Климта, он смог оценить персонажей, которые постепенно стали проявляться как отдельные личности. Худые обнаженные тела с мольбой протягивали руки к рыцарю в доспехах; уродливая обезьяна с крыльями сидела на корточках среди вызывающих ужас мертвых голов и сирен, а мужчина и женщина, прижавшись друг к другу, целовались под хором ангелов. Некоторые части фрески излучали тишину и спокойствие, тогда как другие изображали бурную деятельность и, казалось, каждый сантиметр находился в движении: рябь, волны, водовороты и воронки. Висевшие на стенах зеркала, в которых умножались персонажи панорамы, словно оживляли фрески.
В зал вошла женщина средних лет с пышной грудью в сопровождении молодого человека, который показался Либерману знакомым. Он подумал, что мог встречать его в районе Альзергрунд и что он доктор, но не был в этом уверен. Дама подняла лорнет и стала рассматривать фриз. Через несколько секунд она уже недовольно что-то говорила на ухо своему спутнику, иногда повышая голос, так что были отчетливо слышны слова «непристойность» и «греховный».
Молодой человек кивал и соглашался с ее неодобрением: «Образы безумия… застывшие идеи». Когда он подошел ближе, Либерману стало слышно лучше: «…бесстыдная карикатура на благородную человеческую натуру. Только один тип интеллектуалов может получать удовольствие от созерцания этих извращенных сцен».
«Да, — подумал Либерман. — Это доктор, и скорее всего антисемит».
Он с тревогой посмотрел на Клару и Хану и с облегчением понял, что они не слышали этого диалога.
Пара прошла мимо, и дама не смогла удержаться от еще одного ядовитого комментария: «…он нарушил границы хорошего вкуса. На эту выставку не пойдет ни одна уважающая себя молодая особа».
Расслышав на этот раз неодобрительные слова женщины, Хана расстроилась. Либерман приобнял ее за плечи.
— Я думаю, это было адресовано мне, а не тебе, Хана. — Его сестра нервно улыбнулась. — Уверяю тебя, нет ничего плохого в том, чтобы прийти и посмотреть на великое искусство.
— Ты видел, как она на нас посмотрела? — возмущенно сказала Клара, но, обратившись снова к фреске, она с сомнением добавила: — Хотя…
— Хотя что? — спросил Либерман.
— Частично она права, в некотором роде… — Клара показала на изображение в центре стены и подняла брови. — Я хочу сказать, что это довольно… — Она замолчала, не найдя подходящего слова.
— Смело, — подсказала Хана.
— Да, — согласилась Клара. — Смело.
Обнаженные тела Климта выражали чувственность и плотские желания. На центральном панно была изображена потрясающе красивая женщина, которая сидела, прислонившись щекой к колену, а лавина ее роскошных волос низвергалась между раздвинутыми ногами. На ее лице застыло выражение порочной сексуальности, а за приоткрытыми губами видны были зубы.
— Боже, а это что такое? — продолжала Клара. — Какое чудовищное… существо.
Либерман снова заглянул в каталог.
— Гигант Тифон, против которого тщетно сражались даже боги. Рядом с ним фигуры, символизирующие болезни, безумия и смерти.
Клара посмотрела на Хану. Что-то промелькнуло между ними, они обменялись заговорщическим взглядом и едва не рассмеялись.
Зал опустел. Пользуясь освободившимся пространством, Либерман постоял в нескольких местах, рассматривая работу с разных ракурсов. Однако его глаза постоянно возвращались к сидящей соблазнительнице. Что-то в ее лице напомнило ему Кэтрин, второе «я» гувернантки-англичанки.
Воспоминание обрушилось на него, сломав поверхностное сопротивление его собственного сознания. Кэтрин разглаживает больничный халат, тонкая ткань обтягивает ее бедра и живот.
Стыдясь своих мыслей, Либерман отвернулся.
Клара что-то шептала на ухо Хане. Его сестра улыбнулась и прикрыла рот рукой, как будто от удивления. Его охватили противоречивые эмоции: нежность и — неожиданно — разочарование. Клара была взрослой женщиной, на восемь лет старше Ханы, но это не мешало ей легко обмениваться девичьими шуточками с его шестнадцатилетней сестрой. Конечно, игривость Клары — это часть ее обаяния. Но в нынешней ситуации, в этом великом храме искусства, такая игривость казалась уже не признаком хорошего настроения, а незрелостью. Но Либерману тут же стало неловко за свою чрезмерную строгость, и, мысленно поругав себя за это, он направился к своим спутницам.
— А сейчас что вас рассмешило?
— Тебе это будет неинтересно, — лукаво ответила Клара. Либерман пожал плечами. — Пойдем дальше? — спросила она и, взяв Хану под руку, двинулась в конец зала, откуда несколько лестниц вели в боковой проход. Перед тем как покинуть «Бетховенский фриз», Либерман провел пальцами по грубой штукатурке на стене и снова задумался об образе соблазнительницы.
— Быстрей, Макс, я хочу посмотреть Клингера, — сказала Клара. Она энергично махала ему рукой, причем ладонь ее была сложена лодочкой. Хана, заразившись нетерпением Клары, присоединилась к ней.
— Да, Макс, иди скорей сюда.
— Но это тоже Клингер.
— Но это же не его Бетховен, так?
Либерман улыбнулся, забавляясь нетерпением девушек. Они вошли в большой зал в строгом стиле под сводчатым потолком, украшенным керамическими дисками и примитивными скульптурами, которые совершенно очаровали Либермана. Он почувствовал себя археологом, нашедшим чудом сохранившуюся могилу древнего правителя.
— Изумительно, правда? — воскликнул он.
— Да, — ответила Клара. — Но если мы будем двигаться с такой скоростью, то мы никогда не доберемся до главного экспоната.
Не обращая внимания на замечание Клары, Либерман продолжал:
— Очень трогательно, тебе не кажется? Эта атмосфера, которую они создали… Знаешь, я читал в «Нойе пресс» отзыв одного критика, забыл фамилию… Так вот он писал, что к тому времени, когда люди доходят до центрального зала, они впадают в состояние, близкое к гипнозу. Я очень хорошо понимаю, что он имел в виду, а ты?
Вытянув руки перед собой, Клара закрыла глаза и медленно, как лунатик, пошла вперед, шаркая ногами. Неожиданно несколько мужчин вошли в зал. Один из них выглядел особенно напыщенным — высокий бородатый господин в соломенной шляпе и в белом жилете из плотной ткани.
— Клара! — воскликнула Хана.
Клара открыла глаза и, быстро оценив ситуацию, сделала вид, что тянется к Либерману, чтобы стряхнуть волосок с его пиджака. После того как эти господа прошли, Клара и Хана расхохотались и стали взволнованно обсуждать произошедшее.
— Дамы, — строго оборвал их Либерман, погрозив им пальцем. Он пошел дальше, зная, что Клара и Хана идут следом с притворным раскаянием на лицах, но не в силах перестать хихикать.
Бетховен Клингера располагался на возвышении в центре и был окружен невысокой оградкой. Полуобнаженный великий композитор сидел на большом троне: наклонившись вперед и сжав кулаки, он смотрел куда-то вдаль. Бетховен выглядел как бог — тяжелая квадратная голова давала ощущение солидности, могущества и достоинства.
Здесь был центр, святая святых всей выставки, где почитатели искусства могли ему поклоняться.