Вечный эскорт - Кругосветов Саша

— Пойду к Филиппу. Он разберется с этим и наведет порядок, — она поднялась.

— Как только ты выйдешь на улицу, полиция немедленно арестует тебя, — напомнил ей Эдуард.

— Филипп, вероятно, очень беспокоится за меня. Мне необходимо дать ему знать о себе и сообщить, что я в безопасности.

— Лучше я пойду к нему, — предложил Эдуард.

— Ты? Мне казалось, ты питаешь отвращение к де Морни, — сказал Андре.

— У меня нет ничего, кроме презрения, к этому человеку. Но я хочу защитить Викторин, — ответил художник.

Время ползло, томительное ожидание затянулось. Облака, словно пилигримы, брели черной вереницей над самой землей.

Викторин, Андре и Джулия с нетерпением ждали возвращения Мане. Наконец тот появился.

— Ну, что? Что сказал герцог? — спросила Викторин, привстав со своего места.

— Сказал, что, если бы он признал, что послал тебя шпионить в интересах Франции, это похоронило бы его, — вздохнул Эдуард. — Министр правительства, использующий женщину для обольщения министра иностранных дел другого государства? Это может спровоцировать международный конфликт. Возможно, войну.

— Политик, спасающий собственную шкуру. Неужели его поведение удивляет тебя, Викторин? — прокомментировал Андре.

— Но он обещал защитить меня…

— Я назвал его негодяем, прямо в лицо сказал ему, что он трус, который воспользовался тобой для своих грязных политических целей, а затем бросил на растерзание полицейским псам, — яростно произнес Мане.

— Итак, Филипп будет стоять в стороне, спокойно наблюдая за тем, как они будут уничтожать меня, — сказала Викторин медленно. — И как я только могла доверять ему?

— Ты опустошена, дорогая, твои нервы на пределе, — Эдуард притянул девушку к себе и погладил ее волосы.

Рыдания сотрясали тело Викторин.

— Что это такое? — он взял натурщицу за плечи и попытался встретиться с ней взглядом, но она отвернулась, стыдясь своих слез. — Разве это моя Викторин? Разве это не та девушка, которая сказала всем этим аристократическим снобам, чтобы они катились к чертовой матери?

Она рассмеялась, вытирая слезы со щек.

— Тебе надо отдохнуть, — сказал Эдуард.

Он взял ее за руку подвел к своей постели, накрыл стеганым одеялом и подоткнул его край под подбородок Викторин. Андре попрощался с ними и вышел.

— Попробуй уснуть, дорогая, — прошептал Мане.

Викторин лежала и через незакрытую дверь видела, как стоявшая позади Эдуарда Джулия обняла его, слышала, как, прижавшись щекой к спине художника, она сказала:

— Эдуард, Викторин нуждается в тебе. Но я ведь тоже нуждаюсь в тебе.

Мане повернулся и посмотрел в лицо Джулии. Когда он притворял дверь спальни, Викторин успела заметить, как та расстегивала свою кофточку. Викторин закрыла глаза и попыталась выбросить из головы образ Джулии, обнимавшей Эдуарда.

Грянул гром, разверзлись небеса.

Весь Париж был охвачен разворачивающимся скандалом.

В газетах ежедневно публиковались невероятные истории. «Источники, близкие к дворцу» обвиняли Викторин в том, что у нее хранятся документы, содержащие государственные секреты, которые она собирается продать пруссакам. Другие, наоборот, писали о бумагах, которые она выкрала у Бисмарка, чтобы передать их совету министров Франции. Двое неудачливых убийц, которые оказались прусскими подданными, находились под стражей в полиции, но отказывались говорить. Кольцо с фамильным гербом фон Бисмарка, подаренное канцлером Викторин, приводилось в качестве дополнительного доказательства государственной измены. Эдуард использовал весьма весомые политические связи своего покойного отца и обратился к старому другу семьи, чтобы помочь Мёран.

— Я послал ему телеграмму, попросив срочно вмешаться. Травля зашла слишком далеко, — Эдуард присел рядом с Викторин.

— Интересно, что он сможет сделать? — спросила Джулия.

— Мой отец поддерживал хорошие отношения с нынешним режимом. Не волнуйтесь, мы можем положиться на связи судьи Мане.

— Но кто стоит за всем этим? — спросила Викторин.

— Выясним. Надо запастись терпением.

На следующий день полицейские ворвались в квартиру Эдуарда, когда его не было. Они вышибли двери спальни, связали руки Викторин и потащили ее, вырывающуюся, за собою. Джулия следовала за ними вниз все четыре лестничных пролета, крича о том, что Викторин невиновна.

Полицейский экипаж понесся по бульвару Османа. Промелькнули мимо парфюмерные магазины, лавки галантереи, торговые пассажи — те места, куда она так часто заходила. Экипаж свернул за угол, на проспект Мариньи, замедлил ход, пересекая Сену по мосту Менял, и резко свернул на Часовую набережную.

Викторин услышала, как за экипажем с лязгом закрылись ворота, и деревянные колеса загрохотали по булыжникам, когда они подъезжали к главному входу в ее новый дом, в Консьержери [135], в тюрьму, предназначенную для самых известных узников государства.

Когда дверь экипажа распахнулась, Викторин прищурилась от яркого утреннего солнца. Она уставилась на грозный фасад средневековой крепости и смотрела на него, пока грубый толчок в спину не заставил ее очнуться.

— Пошла вперед, — приказал стражник.

Ее глаза привыкли к темноте в проходе знаменитого Коридора узников. Дрожь пронзала ее от сырости, исходившей от каменных стен заплесневевшего, холодно-промозглого коридора. Конвоиры остановились у кабинета, где регистрировали новых узников. Группа стражников столпилась вокруг, чтобы поглазеть в мерцающем свете настенных факелов на знаменитую куртизанку.

— Ну и ну! Мадемуазель Мёран, рад приветствовать вас, — злорадно посмотрел на Викторин тюремщик, заполнявший бумаги. — У нас здесь много отъявленных убийц.

— Я не убийца, — сказала она.

— Следует дождаться суда, чтобы узнать, правду ли вы говорите. А пока отведите ее в женское крыло, — обратился тюремщик к страже.

Викторин, спотыкаясь, поднималась по узкой каменной лестнице, а потом шла по коридору с низкими, как в склепе, потолками, пока стражник не остановился перед деревянной дверью. Звякнули ключи в замке, дверь скрипнула, и она вошла внутрь и чуть не задохнулась от запаха мочи, шедшего от ночного горшка в углу. Возле одной стены стоял топчан с матрасом, набитым соломой. Возле другой располагались испещренные червоточинами стол и стул. Камера была столь мала, что, раскинув руки, можно было достать кончиками пальцев сразу обеих стен.

Стражник зажег пламя газовой лампы. Когда он повернулся к Викторин, она увидела, что это совсем молодой человек, возможно, лет двадцати, ее ровесник.

— Что ж, теперь я могу освободить ваши руки, — сказал он. — Не волнуйтесь, мадемуазель. Вам не будет больно.

— Я так напугана, — прошептала она.

— Каждый, кто приходит сюда, пугается, — был ответ. Стражник вышел из камеры и захлопнул дверь, ответившую угрожающим лязгом.

37

Веками страх пропитывал сырую тюремную камеру. Конденсат стекал по стенам, капал с потолка на пол, словно кто-то беспрестанно стучал пальцем у виска, угрожая свести с ума. Викторин не контролировала себя, она всю ночь дрожала от холода и от ужасных снов. Ей снилось, будто Бодлер сидел у ее постели.

— Власть — это всегда зло, — произнес он. — Кто это сказал? Кажется, Луиза Мишель [136].

Ее разбудил все тот же лязг двери.

— Арестованная Мёран. К вам посетители.

На пороге стояли Эдуард, Андре и незнакомый пожилой человек.

— Викторин? — Эдуард шагнул в камеру.

Она уткнулась лицом ему в грудь и зарыдала. Когда она смогла немного взять себя в руки, Эдуард представил Викторин ее адвоката — графа Жюля де Бриака. Эдуард связался с этим незаурядным человеком, коллегой его покойного отца, и тот согласился вести ее дело.

Де Бриак был отпрыском одной из самых богатых семей наполеоновских времен и за свою легендарную карьеру помог многим титулованным особам избежать катастрофы в судебных разбирательствах. Что самое главное — он очень хорошо знал, как хоронят тайны и кто занимается их погребением.