Вековая грязь - Исии Юка
На этот раз находка была значительно меньше. Я подняла ее и стерла грязь. Это оказалась старая, почерневшая монета. Видимо, ее носили как кулон, потому что монета висела на тонкой цепочке.
— Это памятная монета с выставки в Осаке, сэнсэй, — раздался совсем рядом чей-то голос.
Я удивленно подняла глаза — неподалеку в толпе Деварадж орудовал граблями, но стоял ко мне спиной, да и голос был необычный, производила его не вибрация голосовых связок. Вдруг в моем сердце, заставляя его трепетать, зазвучало послание: «В детстве я довольно долго проводил большую часть года, разъезжая по разным городам и селам в грузовичке с отцом и медвежонком в клетке. Вообще представления — сезонная работа, но, например, если в Южной Индии в октябре и ноябре сезон дождей, то на севере сухо, поэтому иногда поездки получались весьма долгими. Как правило, выгоднее всего выступать на крупных фестивалях, поскольку на них люди охотнее тратят деньги. Хотя от года к году даты могут меняться, в Южной Индии больше всего заработать удается во время Дивали, индуистского праздника огней в октябре или ноябре, и на Понгал, праздник урожая в январе, а на север мы иногда ездили в марте, на весенний фестиваль Холи. Насколько я помню, в крупных городах мы почти не бывали. Там на выступления собирается много людей, однако большинство из них приходит просто поглазеть, а вот за жилье нужно отдать немаленькую сумму. Поэтому отец предпочитал ездить по провинциальным городишкам и селам, что, разумеется, тоже не гарантировало солидных барышей. До созревания урожая у людей не было денег, поэтому мы не давали представлений, возвращались домой, и отец находил работу у знакомых. Я тоже подрабатывал, выполняя поручения зажиточных соседей — например, присматривал за детьми. Однажды мы провели в отъезде целый год. Тогда обострился конфликт в Кашмире, и в деревне, куда мы приехали с представлением, один богатый фермер попросил отца помочь с хозяйством, поскольку трое сыновей ушли служить и не вернулись, рабочих рук не хватало. Мама в это время работала служанкой у колдуньи в нашей родной деревне. Она никогда не сопровождала отца в поездках. Мои отец и мать родом из одной деревни. Их семьи не одобрили их брак, поэтому, когда отцу было двадцать лет, а матери восемнадцать, они сбежали. Сегодня обстановка не особенно изменилась, но в прошлом было принято жениться исключительно по согласованию с родителями, а влюбленность считалась безнравственной. Несмотря на это, многие решались на побег, навлекая позор на всю свою семью. От их родственников все отворачивались, встречая на улице, с ними прекращали разговаривать и больше не приглашали на важные деревенские собрания или свадьбы. Считается, что для детей естественно подчиняться, а родители, которые не способны добиться послушания, сами приносят всевозможные несчастья. До сих пор нередко доходит до того, что родители или братья и сестры влюбленных, сбежавших из дома, находят и убивают обоих. Это называют „самман хатейя“,то есть „убийства чести“, и виновные почти никогда не предстают перед судом. Мои родители сбежали потому, что в их деревне все жители считались братьями и сестрами, а браки между ними были запрещены с древних времен. Но это еще не все. Родители отца наотрез отказались одобрить их брак, поскольку мою мать когда-то бросили. Когда мама появилась на свет и стало ясно, что родилась девочка, повитуха выбросила ее из окна. В Индии это не редкость. Например, сейчас здесь запрещено законом определять пол ребенка с помощью УЗИ, иначе многие родители, узнав, что у них дочь, прерывали бы беременность. Впрочем, и это не всегда спасает: новорожденных девочек частенько топят в реке, или выбрасывают в мусорный бак, или травят крысиным ядом, или попросту оставляют умирать от голода в запертой комнате. Сыновья становятся кормильцами семьи, а дочери не только не в состоянии заботиться о родителях, но и должны иметь большое приданое для замужества. Но вернемся к моей истории. Мать моей матери, то есть моя бабушка, измученная тяжелыми родами, задремала, но на рассвете она проснулась и пошла справить нужду. Выглянув из окна, она увидела несколько перезрелых плодов папайи, упавших с дерева, а среди них что-то шевелилось. Она присмотрелась, и в слабом утреннем свете показалось крохотное тельце ребенка, цеплявшегося за папайю. Младенец, будто приняв спелый плод за грудь матери, жадно слизывал сок из трещины на шкурке. Бабушка сжалилась над ребенком, подняла, отнесла в дом и уговорила семью его оставить. Три месяца спустя на ноге девочки сделали татуировку. Это местный обычай — многие родители делают татуировки дочерям в надежде, что ребенок вырастет здоровым и в следующей жизни переродится мужчиной. Кто мог знать, что в судьбе матери татуировка сыграет роковую роль? В деревне был один западный врач, но прием у него и лекарства стоили немалых денег, поэтому большинство жителей деревни полагались на народных целителей, которые практиковали народную медицину вперемешку с магическими обрядами. У такого целителя моя мать и работала с малых лет служанкой. Она никогда не училась в школе, однако была сообразительной: мгновенно запоминала лечебные свойства разных трав и умела собирать, измельчать, высушивать и обрабатывать растения для снадобий, поэтому ее высоко ценили. После побега с моим отцом, когда я подрос, мама начала работать у деревенской знахарки. Целительница по имени Хена не отпускала маму от себя ни на минуту — настолько глубокими оказались мамины знания. В деревне Хену за глаза называли ведьмой, поэтому вполне вероятно, что она имела дело с темной магией. С другой стороны, ей доверяли больше других целителей, и с любыми недугами или жизненными невзгодами шли к Хене. Хотя мама никогда не ездила с отцом, она непременно давала ему с собой мешочек с целебными травами, ведь, как гласит индийская пословица, богам помолись, но и про лекарства не забывай. Если у меня начинался жар, мамины снадобья помогали безотказно.
Во время осеннего праздника Дивали мы с отцом отправились на север и давали представления недалеко от Дхарамсалы. Перед выступлением я ходил по деревне, играя на дудочке, чтобы привлечь зрителей, и однажды заметил женщину, внимательно осматривавшую дома. Увидев меня, она быстро ушла, а позже гадала жителям деревни под деревом на площади. Вскоре я понял, что эта женщина выдавала себя за гадалку, чтобы разузнать о жизни местных. Ночью в деревню явилось не меньше десятка бандитов, которые в мгновение ока разграбили дома богатых жителей деревни. Побывали они и в гостинице, где мы с отцом остановились. Дав представления в нескольких селах, мы собрали приличную сумму, и, когда главарь банды, угрожая ножом, потребовал отдать ему деньги, отец взмолился:
— Пощадите нас! Мы всего лишь бедные странствующие артисты! У меня почти закончился бензин, и, если мы останемся без гроша, наверняка умрем с голоду. Вы уже нашли чем поживиться. Прошу, не трогайте нас!
Бандит ничуть не сжалился. Он сказал:
— Слышал выражение „Есть только один вор, которого не поймать, и это король“?
Отец молчал.
— На самом деле — не только король. Домовладельцы, полицейские, военные — в этой стране одни воры, куда ни глянь. И я всем им приплачиваю. Поэтому и меня тоже не поймать. Так зачем мне тебя отпускать?
За спиной бандита, у входа, стояла та самая гадалка, которую я видел днем, и тут я заметил, что ребенок у нее на руках болен: он тяжело дышал, а его щеки и лоб были красными. Мне в голову пришла идея, и я завопил во все горло:
— Что вам нужнее: деньги или лекарство?
Бандит удивленно вскинул брови.
— У меня есть лекарство, оно хорошо снимает жар у детей, — объяснил я. — Отдам его вам, если оставите нам деньги.
Гадалка, похоже, была женой бандита. Они какое-то время горячо спорили, но вскоре женщина повернулась ко мне и твердо сказала:
— Мы возьмем лекарство.
Я вручил ей мамино снадобье. Ребенку, вероятно, раньше не давали никаких лекарств, поэтому краснота сразу сошла с его личика, он глубоко вздохнул и погрузился в сон. Главарь банды явно обрадовался, посмотрел на меня и сказал с невеселой улыбкой:
