Вековая грязь - Исии Юка

— Ничего себе, Синдо заговорила! — Затем, повернувшись к другим ребятам, она закричала: — Вы только послушайте! Синдо разговаривает!

Когда вокруг собралась толпа, она начала подбадривать Синдо:

— Ну же, давай, скажи что-нибудь!

Я стояла и смотрела, как удаляется одинокая фигурка Синдо, и больше она со мной не заговаривала.

Дважды год в каждом классе моей школы выбирали старосту и его заместителя.

— Есть желающие? — спросила прежняя староста в начале второго семестра. — Если хотите кого-то предложить, поднимите руку.

В жарком летнем воздухе повисла тишина, но спустя минуту подняла руку ученица, которая пользовалась у всех непререкаемым авторитетом.

— Предлагаю в старосты Синдо, а ее заместителем — Ногаву.

Она выдвинула меня и всегда молчащую девочку. Ухмылка на лице одноклассницы ясно давала понять ее намерения. Я повернулась и взглянула на темнеющий на фоне окна силуэт Синдо, обрамленный белоснежными облаками. Раньше меня саму упрекали в молчаливости. Оно и понятно — для меня ведь нет разницы между беседой и молчанием. Я выработала тактику отвечать «ага» или «да, точно» на любой вопрос, считая неуместными всякие «Да ты что!» и «Правда? А потом?», но в тот день стало очевидно, что для всего класса мы с Синдо одного поля ягоды.

Наши фамилии написали на доске, других кандидатур никто не выдвигал, и повисла неловкая пауза. Затем классная руководительница, наблюдавшая за нами, подошла к доске и молча все стерла.

Поздней осенью того же года мы всем классом гуляли по побережью. Я и Синдо, немного отставая от других ребят, шли вдоль плавного изгиба моря. Одноклассницы кричали и смеялись, брызгая друг на друга водой, а учительница их отчитывала. Я задумалась, глядя на мелкий песок под ногами, и даже не заметила, как мы оказались рядом. Видимо, давление со стороны окружающих все-таки на мне отразилось. К тому времени я перестала разговаривать с одноклассниками, как и Синдо, шагавшая слева от меня. Месяц назад моя мама внезапно скончалась от потери крови из-за миомы матки. Она чистила фасоль на кухне и упала в обморок, а дома больше никого не было — я после школы пошла в гости к подруге, отец задержался на работе. Маму нашли на полу в луже крови, доставили в больницу, однако она умерла, так и не придя в сознание. Внезапно шум волн прорезал пронзительный, похожий на звон натянутой струны звук — одна девочка, вся мокрая от брызг, что-то кричала, а остальные ребята хлопали в ладоши и подбадривали ее. Песок впереди усеяли следы одноклассников насколько хватало глаз, поэтому наши с Синдо отпечатки тут же терялись среди прочих, словно их и не было. Все же я ждала, когда волны протянут свои влажные ладони и очистят песок передо мной, и, ступая в такт морскому гулу, чувствовала, что на душе становится легче.

Вдруг мне почудился какой-то невнятный звук, я огляделась. Слева по-прежнему шагала Синдо, она не поднимала головы, а я была намного выше ростом, поэтому не могла увидеть движения губ. Я никогда толком не слышала ее голоса, не верила, что звук исходит из ее горла, и приняла ее речь за шум волн, поющих перед сумерками. Девочка, окончательно утратившая голос, пением волн рассказала свою историю, отозвавшуюся в глубине моего сердца.

Вот что поведало море:

— Моя мать умерла, когда я была маленькой, и меня воспитывала мачеха. В соседнем доме жила одинокая пожилая женщина, я частенько ходила к ней в гости. Старушка спрашивала меня: «Почему ты молчишь?», однако, не услышав ответа, она не отвешивала мне пощечину и не кричала: «Не хочешь говорить? Тогда и есть тебе необязательно!» Старушка продолжала со мной разговаривать, хоть я и не произносила ни слова. Я отвечала ей в своем сердце. Она жила на деньги, которые присылал сын, и на небольшой заработок консьержки. Иногда мы вместе гуляли по берегу моря. Ходили босиком по песку, оставляя следы. То шагали только на пятках, то на носочках, то направляя ступни влево или вправо, чтобы получился какой-нибудь узор. Весной мы ходили к реке собирать полынь. Потом готовили данго с полынью. Мне, вечно голодной, показалось, что ничего вкуснее этих рисовых шариков я никогда в жизни не ела. Однажды старушка даже принесла данго с полынью ко мне домой. Мачеха поблагодарила ее, но как только закрыла за старушкой дверь, ее выражение лица и голос изменились, словно она сняла маску. «Какой кошмар…» — сказала она с кривой ухмылкой, открыв пакет с данго. Затем вздохнула и принялась объяснять: «Я тоже когда-то угощала эту женщину данго, но… Ты только посмотри. Она и стебли положила. Горько, даже есть невозможно. Должны быть только листья, сваренные в соде, а это что? Муку надо брать мелкую, не меньше двухсот граммов, и тесто вымешать как следует. Сахара тоже не хватает, нужна примерно столовая ложка…» Данго она тут же выбросила, но я запомнила все, что мачеха бормотала себе под нос. Меня поразило то, насколько хорошо она знала рецепт, ведь сама она данго с полынью никогда не готовила. Полгода спустя старушку нашли в ее квартире мертвой. Мне сказали — сердечный приступ. В последний раз, когда мы вместе гуляли у моря, на мне были новые кроссовки. Возможно, она что-то предчувствовала, хотя ей оставалось еще больше месяца, но старушка вдруг сказала: «По-моему, у тебя скоро день рождения» — и купила мне пару кроссовок, о которых я всегда мечтала. У мачехи попросить новую обувь я бы не смогла. Я переобулась прямо в магазине, взяла старушку за руку, и мы пошли к морю. Мое сердце замирало от радости. Я ступила на песок, и кроссовки оставили четкие, свежие следы. Мир запросто отбирает и щедро дает. Я шла, оглядываясь на свои следы. Смотрела, как над морем собираются пухлые облака. Мне хотелось гулять со старушкой вечно. А на следующее утро кроссовки пропали с полки для обуви, и пришлось снова надеть старые туфли.

Морской бриз ерошил мне волосы, а я представляла, как все это говорит моя мать. Вспоминала, как подолгу стояла, прижавшись к ее спине. Мама не любила врачей, никогда не ходила на осмотры, и, хотя во время менструаций у нее были ненормально сильные кровотечения и боли, она никогда не пыталась выяснить причину. Думаю, разговаривать с врачами и подробно рассказывать о своем здоровье было для нее невыносимо. На следующий день после похорон я открыла книгу, украденную из школьной библиотеки. Русалка потеряла голос и обрела человеческий облик. На что обменяла свой голос мама, я не знаю. Убирая в ее комнате, я вдруг поняла: а ведь ее ногами всегда были мои. И я решила в это верить.

Как я уже упоминала, меня почти все знакомые считали нелюбезной. На самом деле чаще всего я слышала в свой адрес что-то вроде: «Тебе совсем нечего сказать? Будь общительнее!» Затем мужчина цокал языком и поворачивался ко мне спиной, что, разумеется, лишь усугубляло ситуацию. Еще хуже я понимала концепцию женского обаяния, поэтому даже пьяный бывший муж в разговоре с барменшей назвал меня недружелюбной. Если мужчина на свидании со мной звонит другой женщине, а я тут же разрываю отношения, он непременно скажет: «Какая же ты холодная! Невозможно с тобой общаться!» — потом спрячет телефон в карман и уйдет.

Как стать дружелюбной и обаятельной, на спине у мужчин не написано, ну или написано на незнакомом мне языке. Может, я смотрю в будущее с излишним оптимизмом, однако мне кажется, что эта жизнь лишь одна из возможных, один вариант из бесконечного числа вероятностей, и порой случается разбить нос, запнувшись о камень. Для меня гораздо важнее слова, которые не были сказаны, но подразумевались. И навсегда ушедшее время, проведенное с матерью в молчании, между моим появлением на свет и днем, когда до меня добрались всякие «зачем» и «почему». В итоге каждый второй мужчина, с которым я встречалась, был пожилым. Люди на одно-два поколения старше оказывались, как правило, более терпимы. Сначала встречалась с мужчиной старше меня, потом с мужчиной своего возраста, потом с еще одним старше меня и так далее. В конце концов за третьего мужчину старше себя я импульсивно вышла замуж, развелась с ним из-за четвертого, а пятый взял у меня денег в долг. Так я и очутилась в Индии.