Вековая грязь - Исии Юка

Как я уже упоминала, брак моих родителей был для каждого из них вторым. Судя по всему, бывшая жена отца болтала без умолку: злилась, если он не отвечал сразу, а как только отвечал, начинала говорить о чем-то другом. Она устраивала скандалы, если он работал в праздники, если свекровь долго не приезжала их навестить, а уж тем более — если свекровь все-таки приезжала. К концу их отношений она критиковала все подряд: то, как отец ест, как нажимает на выключатель и как выносит мусор, то, что до свадьбы он водил ее только в дешевые ресторанчики, а также кран на кухне, оконные рамы, пятна по краям татами и на потолке, — и так пока она не нашла другого мужчину и не сбежала от отца.

Полгода спустя, когда отца познакомили с моей матерью, она понравилась ему с первого взгляда — красавица, еще и молчаливая. Оба уже побывали в браке, так что в букетах роз и пылких признаниях не было нужды, а новая жена не осыпала отца проклятиями — просто мечта. Кроме того, он любил выпить и не нуждался в общении, пока на столе не переводилась закуска.

Вскоре после экскурсии в храм мы с мамой пошли по магазинам и в мясной лавке столкнулись с моей одноклассницей. Мама, как обычно, указала мне на то, что нужно купить, и жестами объяснила, сколько требуется, а затем я обратилась к продавцу:

— Дайте, пожалуйста, двести граммов свиного фарша.

Одноклассница внимательно наблюдала, а когда мама достала кошелек, чтобы расплатиться, приблизилась ко мне.

— Твоя мама красивая, но похожа на Юкимбу, — прошептала она мне на ухо и убежала.

Юкимбой звали главную героиню чрезвычайно популярной среди школьников книги с картинками, стоявшей на полке в углу класса. В других регионах Японии ее знали под именем Юки-онна, то есть Снежная женщина [10]. Никто не помнил, как и когда книга появилась в классе, но восторгу юных читателей вызывали в первую очередь иллюстрации, изображающие Юкимбу, а именно их большое количество и реалистичность, от которой кровь стыла в жилах. Книга, видимо, обладала загадочной притягательностью. Один мальчик увлеченно читал ее на перемене, а когда на уроке учительница произнесла слово «снег», он обмочился. Его тут же отвели в кабинет медсестры, чтобы сменить нижнее белье, а на следующей перемене он снова сидел стой же книгой в руках. Одноклассница, вероятно, имела в виду, что моя мать была очень бледной, двигалась неторопливо, никогда не смотрела людям в лицо, не произносила ни звука и никак не выражала эмоции, — мне же это никогда не казалось странным. Если мне становилось тоскливо, я просто подолгу стояла позади мамы и обнимала ее, пока та занималась вязанием. Мама любила вязать и шить и хорошо готовила. Я никогда не встречалась с бабушкой и дедушкой или другими родственниками по материнской линии, поэтому о мамином прошлом слышала только, что она выросла у моря, что ее родная мать умерла вскоре после родов и что она не ладила со своей мачехой.

Помню, весной мы часто вместе собирали полынь вдоль реки. Гуляли вдвоем, глядя на воду. Когда мама встречала знакомых, она много раз вежливо кланялась, пока они не пройдут мимо. Конечно, это была уловка, позволявшая избегать разговоров. Мы наблюдали за уткой с утятами, плавающими в реке, и за белой цаплей, стоящей посреди течения. На влажной насыпи оставались следы от наших ботинок, и мама часто оглядывалась, чтобы на них посмотреть, и тогда она сама походила на ребенка. Думаю, ей нравилось видеть, как земля принимает ее шаги и отвечает своими шагами. Придя домой, мы готовили данго [11] с полынью. Я старалась подражать движениям матери. Мы осторожно срывали листья полыни и кипятили в воде с содой. Я отвечала за то, чтобы измельчать листья пестиком, а мама замешивала тесто из рисовой муки, сахара и полыни, скатывала шарики и отправляла в пароварку. Через пятнадцать минут она стояла у пароварки, и я вместе с ней. Мама снимала крышку, мы вдыхали восхитительный теплый аромат, и обычно бесстрастное выражение на мамином лице слегка смягчалось.

Я была мечтательным ребенком. Например, однажды в воскресенье я дома, мама тоже, сидит за вязанием. Сегодня воскресенье, думаю я про себя. Затем приходит мысль, что где-то может быть еще одно воскресенье. Такое воскресенье, каким я его провела, и другое воскресенье. Оба — одно и то же воскресенье, и ни одно из них не является единственно правильным. Вероятно, будет существовать другой понедельник или другой вторник. Я размышляю о них. Думаю о среде, которую я провела по-другому, и о четверге, каким я могла бы его провести. О переулках, по которым не прошла, о пейзажах, которых не увидела, о песнях, которых не услышала. Я закрываю глаза. Слова, не произнесенные моей матерью. Голос мамы, который мне не слышен. Его уносит прочь ветер из другой пятницы или другой субботы. Или смывает дождь в другое воскресенье. Прижимаясь к маме, я представляю, как ее слова и голос каплями собираются на цветах космеи и листьях звездчатки, как они падают на жестяную крышу струями дождя, сверкают в водосточных желобах, стекают по трубе в реку и впадают в море.

Мама лишила меня всякой возможности участвовать в школьных мероприятиях, на которых предполагалось присутствие родителей.

— Отдай маме с папой, — говорила мне учительница, вручая очередную листовку с информацией о родительских собраниях, спортивных праздниках и классных дежурствах.

Мама каждый раз лишь качала головой, а мне оставалось только изобретать оправдания: «Мама простудилась», «Утром у мамы случился приступ эпилепсии», «Уехала в командировку», — в итоге классная руководительница начала сомневаться в существовании моих родителей. Однажды она все-таки прорвалась ко мне домой и, усевшись прямо на ступеньку в прихожей, добрых пятнадцать минут беседовала с мамой обо мне и моем поведении:

— Она серьезно относится к учебе, но редко поднимает руку и совсем не проявляет инициативу. Близких друзей, кажется, так и не завела, а пока весь класс на перемене играет, она…

Мать сидела с безучастным выражением лица и медленно кивала, двигая подбородком вверх-вниз, вверх-вниз. Поговорив сама с собой, классная руководительница удалилась, а в отчете о своем визите написала, что «родители согласились со всеми рекомендациями». Я же тщательно встряхнула подушку, на которой сидела учительница, чтобы от ее пятнадцатиминутного пребывания не осталось и следа, и убрала в шкаф.

В третьем классе средней школы у меня появилась одноклассница, которая никогда не разговаривала ни с кем из ребят. Она была миниатюрной девочкой и оценки получала ниже средних — впрочем, и я успеваемостью не блистала. В то время все школьники играли в баскетбол, и как-то на перемене ее тоже позвали на площадку, однако девочка ничего не ответила, лишь потупила взгляд, а ее обычно бесстрастное лицо стало пунцово-красным. Когда остальные вернулись с перерыва, разгоряченные после игры, нашли одноклассницу стоящей ровно на том же месте с опущенной головой.

Я всегда обращала внимание на то, как к ней относятся сверстники и учителя. Вероятно, эта девочка переживала примерно то же, что моя мать в детстве. И я наблюдала. Например, когда мы пели хором на уроке музыки, я заметила, что она только беззвучно открывает и закрывает рот. А еще, если на уроке японского языка учитель велел ей вслух читать текст, это заканчивалось восклицанием «Громче! Я вообще тебя не слышу!», или «Ты что, нарочно?», или «Пока не прочитаешь как следует, из класса никто не выйдет!», — а потом мы еще несколько минут слушали, как учитель ее отчитывает. Одноклассники, время от времени тяжело вздыхая, смотрели на ее хрупкий силуэт на фоне окна, за которым осыпались лепестки сакуры. На переменах я наблюдала, как она сидит за партой и читает книгу или делает вид, что любуется золотыми рыбками в аквариуме. На самом деле мы с ней не были особенно близки, но никогда и не ссорились. Тем не менее однажды мы всем классом смотрели фильм в актовом зале, и по дороге обратно в наш кабинет та девочка повернулась ко мне и начала тихо, едва слышно, делиться впечатлениями. Шедшая рядом одноклассница воскликнула: