Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Зевс в мгновение ока оказывается рядом, его лицо почти касается моего. — Потому что если я его поцелую, а там окажется не моё имя, и он умрет… я… я… — шепчет он, чтобы другие не услышали, и его голос срывается от боли.

Господи. Мой брат реально дико сохнет по Лиаму. Позорище. То есть, я хотел сказать — как это душераздирающе.

— Просто доверься мне. У тебя флакон. Целуй его.

Зевс матерится, отвешивает мне пару ласковых, но всё же решается подойти к гробу Лиама. Помня, что делала Цирцея, он открывает замок сбоку и откидывает крышку.

Я тоже подхожу поближе — слишком уж мандражирую, чтобы стоять в стороне. Зевс склоняется над Лиамом и едва касается его губ своими. Такое чувство, будто он до него даже не дотронулся.

Поймав мой вопросительный взгляд, он пожимает плечами. — Нечестно целовать его в таком состоянии, даже не зная, хочет он этого или нет. Гермес видел Афину и Цирцею вместе. А я не знаю, не напугаю ли я Лиама своим поцелуем, пусть он и в отключке.

Вечный джентльмен.

К счастью, никто из этой троицы подонков не возражает. А может, они просто не заметили.

Гипнос берет вторую записку. Он издает усталый смешок. — Невероятно. Лиам написал: «Зевс».

Боже, спасибо. Если бы Лиам умер, в этой компании не осталось бы никого тупее меня.

Но Ньют еще не закончил. Он хмурится. — И добавил в скобках: «Прости, Афина».

Я невольно улыбаюсь. На сердце становится так легко, что я готов расплакаться. Видя, как Джунипер вводит Лиаму антидот, я осознаю, как сильно я на самом деле его люблю и как он мне дорог. Шокирующее открытие, хотя я в этом ни за что не признаюсь.

Зевс стоит рядом до последней капли антидота, затем вздыхает и возвращается к семье. Лицо Геры непроницаемо, но я могу только догадываться, что она сейчас чувствует. Моя младшая сестренка…

— Восемь минут, Арес, — предупреждает Танатос. — Тик-так, тик-так, так-тик, тик-так…

Ньют кладет руку ему на предплечье. — Без обид, но завали. Ты даже меня бесишь.

Танатос скалится, но замолкает. Так. Аполлон. Если только он не страдает инцестуозными наклонностями, вариантов всего два: Дженнифер и… Хейвен. Когда Хейвен только приехала в Йель, она проявляла к Аполлону особый интерес. Было ли это взаимно — неясно, но других кандидатур я не вижу. И вообще, если это так, будет забавно поглядеть на эпичную разборку Аполлона и Хайдеса.

— Для Аполлона…

Я смотрю на Хайдеса. Картинка слегка расплывается, но я вижу, как он одобрительно кивает. Будто уже понял, какое имя я сейчас произнесу. Внезапно язык начинает заплетаться. Я так боюсь последствий своего выбора, что буквально цепенею.

Танатос машет рукой в воздухе: — Тик-так! Пять минут!

— Хейвен! — с трудом выдавливаю я.

Хейвен не задает вопросов. Она не показывает шока, который наверняка испытывает. Зато его показывают остальные. Думаю, на моих щах сейчас написано то же самое обалдение, что и на их.

Хейвен знает, что время поджимает, и делает всё без лишних слов — не то что Зевс, который украл кучу драгоценных секунд своими сомнениями. Она вцепляется пальцами в края гроба Аполлона и закрывает глаза. Что-то шепчет — я не слышу. А затем целует Аполлона в губы, тоже лишь слегка касаясь их. Она остается рядом с ним, ближе, чем другие, пока мы ждем вердикта Гипноса.

— Аполлон написал: «Хейвен».

Кратко. Четко. Без колебаний.

— Ты как, Хайдес? — развлекается Танатос.

— Не секрет, что мой брат неровно дышит к Хейвен, — отвечает тот. Он наблюдает за Цирцеей, пока та вводит третью, предпоследнюю дозу. — Это началось еще в день их знакомства. Но он никогда не вставал между нами и никогда этого не сделает. Он не может изменить того факта, что Хейвен выбрала меня, а я не могу запретить ему чувствовать то, что он чувствует. Потому что он чувствует это, уважая нас обоих, а сердцу не прикажешь.

Гермес толкает Зевса локтем в бок. — Видал? Всё не так уж сложно. Мог бы взять пример и быть чуточку терпимее.

— Заткни свою хлеборезку, — огрызается Зевс.

Хейвен мимоходом касается моего плеча, прежде чем вернуться в объятия Хайдеса. Он нежно прижимает её к себе и что-то шепчет на ухо — наверное, успокаивает. Эх, мне бы такое терпение и зрелость, как у Хайдеса. Но увы. На его месте я бы снова отравил брата, не тратя время на слезливые речи о прощении и уважении.

— Три минуты.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Я оставил Хелл напоследок, потому что, как ни странно, именно она ставит меня в тупик. Судя по всему, ответ знают все, кроме меня.

— Арес, нельзя быть таким тупым! — орет Зевс.

— Поцелуй её сам! — поддакивает Гермес.

Нет, я не тупой. Я же вижу, как она на меня смотрит, как реагирует, когда я рядом. Ясно как день, что Хелл ко мне тянет. Проблема в другом: хватит ли у нее гордости признать это? А что, если она написала чье-то другое имя просто из принципа, чтобы не давать мне повод для триумфа? Насколько для нее важна гордость, когда жизнь висит на волоске? Она не могла написать моё имя.

— Две минуты, Арес.

В голове проносится очередь из отборных матов. Я не знаю, что делать. Но тут я вспоминаю тон, которым Танатос только что объявил время. По сравнению с предыдущими разами он звучит как-то… тревожно. Не думаю, что они с Хелл часто общались, но из всей нашей компании он был тем, с кем она говорила больше всего. Танатос, бесспорно, парень симпатичный. Не такой красавчик, как я, тут ему не повезло, но это не исключает того, что она могла выбрать его. Всё было бы слишком просто, если бы это был я. Тут наверняка какой-то подвох.

— Одна минута.

— Танатос! — ору я, не успев подумать. — Дайте антидот Танатосу, и живей!

Гипнос впихивает флакон в руки Танатосу. Тот в таком шоке от моего выбора, что я всерьез боюсь, как бы он не выронил ампулу и не профукал всё дело.

Я хлопаю в ладоши. — Шевели булками. Если она умрет, я тебя на куски порежу, придурок.

Правда, придется позвать на помощь Хайдеса, потому что я дерусь не так круто, как мои кузены.

Сердце колотится так, что меня сейчас вывернет. Хелл не должна умереть. Хелл должна спастись. Хелл должна и дальше учить меня плавать. Хелл должна и дальше разгуливать по Йелю в своих шмотках-обносках, мятых и выцветших, со своим голубым рюкзачком, который видно за километр. Хелл не должна умереть.

Танатос неуверенно склоняется над ней и касается её губ. Джунипер стоит наготове с антидотом. Ньют не теряет времени. Последние секунды. Мне хочется орать. Хочется схватить его за грудки и трясти, пока глаза из орбит не вылезут.

Ньют искажается в гримасе ужаса. Не уверен, что остальные это заметили, потому что он тут же берет себя в руки. — Она написала: «Танатос». Вводи антидот.

Он рвет бумажку на три части и бросает обрывки на траву. Я валюсь прямо на землю. Перед глазами колышется мак, послушный легкому ветерку. Прохладный вечерний воздух приносит долгожданное облегчение.

— Испытание завершено, — провозглашает Гипнос. — Всем спокойной ночи, дамы и господа. И пусть ваши сны будут прекрасными.

— Да пошел ты, неудачник, — бормочу я под нос.

Всё. Всё кончено. Я никого не убил. Все живы. Семья стягивается к стеклянным гробам, готовясь встречать пробудившихся. У меня сил нет. Единственная причина, по которой я встаю и ковыляю вперед — это дойти до троицы подонков и забрать свой антидот.

Ньют достает флакон из кармана. Он отличается от остальных, но я не задаю вопросов. Осушаю его до последней капли. Сижу с закрытыми глазами. Глубоко дышу и пытаюсь игнорировать жжение в горле — безумно хочется пить. Когда я открываю глаз на голос Афины — она очнулась первой, — мой взгляд падает на точку в темной траве.

Белый клочок бумаги, забытый среди высоких густых зарослей. Записка Хелл. Один из тех трех обрывков, на которые её разорвал Ньют. Все слишком заняты, чтобы смотреть на меня. Ньют, Джунипер и Танатос уже уходят. В голове звенит тревожный колокольчик, так настойчиво, что игнорировать его невозможно. Звон не прекращается, пока я не доползаю до клочка и не беру его в руки. Ньют не рвал другие записки. Только записку Хелл. Почему? Это не случайность. Если он её порвал, значит, он подменил ответ. Сжульничал. Такое возможно? Несмотря на всё его желание причинить нам боль, может, он не настолько обезумел, как нам казалось.