Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Чего?! — выпаливаю я. — Это же бред! Откуда мне, мать вашу, это знать?

Откуда мне знать, что ответил Лиам? Зная его, он вполне мог написать имя своего гребаного геккона. А Аполлон? Он одиночка еще со времен взятия Бастилии. Мне кажется, он вообще забил на попытки подкатить к женскому полу, раз они все поголовно сохнут по Хайдесу.

— Те четыре человека, на которых ты укажешь, должны будут поцеловать спящих, — заключает Цирцея. — Если выбранный тобой человек совпадет с тем, кто указан в записках, они получат лекарство.

Танатос смотрит на свои дорогие наручные часы. — Тик-так. Осталось восемнадцать минут, Арес.

Глава 29

ЕСЛИ ПОДУМАТЬ, ВЕЧНЫЙ СОН — НЕ ТАКАЯ УЖ ПЛОХАЯ ШТУКА

Согласно мифам, обитель Гипноса высечена в скале далекой горы на краю океана. Это место недоступно для солнечного света Аполлона, и там царит вечный покой. Совсем рядом рокочет река Лета, чей шепот склоняет ко сну и забвению. Перед домом Гипноса цветут бескрайние поля маков, сок которых собирает сама Никта.

Арес

Всегда же есть лазейка, да? Ну, или хотя бы альтернатива. — А если я откажусь? Если я не захочу рисковать?

Цирцея закатывает глаза, накручивая на палец длинную косичку. — Тебя тоже отравили, идиот. Но у тебя есть час до того, как подействует яд. Пройдешь игру — получишь антидот. Откажешься — ну что ж, сдохнешь в гордом одиночестве. Лично я советую именно этот вариант, с удовольствием посмотрю на твои предсмертные судороги.

Танатос приобнимает её за плечи. — И даже не думайте хитрить, надеясь на численное превосходство. Попытаетесь отобрать флаконы — пристрелим на месте. Ясно?

Теперь ко мне подошли остальные члены семьи. Видеть отчаяние на их лицах — так себе удовольствие. Я надеялся, что хоть у кого-то из них найдется решение или пара ободряющих слов. Хейвен берет моё лицо в ладони, заставляя отвернуться от Цирцеи и посмотреть на неё.

— Даже не думай об этом. Мы разберемся, кому давать противоядие, и всех спасем. Никаких самопожертвований.

— Не трать время на роль мученика и наконец включи мозги, — соглашается Зевс.

Мне хочется сказать им, что я и не собирался жертвовать собой, но лучше промолчать и сойти за героя — чисто по ошибке.

Я закрываю глаз. По крайней мере, у них хватило совести вернуть мне повязку на тот, что не видит. Я глубоко дышу в надежде, что это поможет запустить мыслительный процесс. Мне нужна идея, зацепка, вспышка гениальности или просто понимание того, что эти четверо накалякали в своих записках.

Мои братья и кузены яростно спорят, но к какому-то конкретному выводу прийти не могут. Когда я чувствую, что ко мне вернулось самообладание, я встреваю: — Одна вещь очевидна: Лиам написал «Афина».

Хейвен возражает, хотя остальные согласно кивают. — Можно напомнить, что даже если Лиам и написал имя Афины — а мы все знаем, что он помешан на ней с первого дня в Йеле, — Афина не может его поцеловать, потому что она сама в отключке?

Дерьмо. Она права. — Разве что пробуждение происходит мгновенно, и мы можем дать антидот сначала Афине, а потом Лиаму, — предполагаю я.

— Слишком просто, — бормочет Хайдес, не отрывая взгляда от гробов. — Мы вечно стебем Лиама за то, что он не блещет умом, но я уверен: он и сам сообразил, что писать имя Афины бессмысленно, раз она тоже в списке отравленных.

Я невольно кошусь на Зевса. Он молчит, что само по себе странно для человека с его бредом всевластия — он же всегда лезет со своим «единственно верным» мнением. Если мои догадки насчет него и Лиама верны, вполне возможно, что Лиам, как и Зевс, чувствует к нему влечение. Ну а кого еще из нас он мог написать?

Гермес делает шаг вперед, его тело покачивается из стороны в сторону от нервного напряжения. — Я знаю, кому давать антидот для Афины. Он говорит это с такой уверенностью, что все тут же замолкают.

— И что же ты знаешь такого, чего не знаем мы? — спрашивает Хайдес.

Гермес запускает пятерню в свои густые светлые кудри. — После Игр Ахилла в Греции я за всеми вами шпионил. Чувствовал себя эдаким рассказчиком, который наблюдает за жизнью главных героев, понимаете?

— Короче, совал нос в чужие дела, — резюмирую я.

— Именно. Да.

— И? — подгоняю я.

— Я уверен, что у Афины была очень бурная ночь с Дженнифер.

У меня челюсть едва об пол не ударяется. Но уже через пару секунд до меня доходит, что новость-то, в общем, не шокирующая. Две гадюки нашли друг друга — ничего удивительного в том, что они перепихнулись. Главное теперь — выкинуть эту картинку из головы, воображение мне сейчас ни к чему.

— Херм, ты уверен? — давит Хайдес. — На кону её жизнь, напоминаю.

Гермес предельно серьезен. — На все сто. Арес. — Он поворачивается ко мне. — Давай антидот Дженнифер.

Я решаю довериться ему. По одной простой причине: у меня самого идей ноль, а если мы облажаемся, во всём обвинят Херма. Надеюсь. Я уже по горло сыт тем, что вечно всех разочаровываю своими решениями.

— Дженниф… — Она кривится, стоит мне произнести не то имя. — Джунипер, радость моя, я выбираю тебя.

Она никак не реагирует на мой выбор, и это лишний раз подтверждает: Гермес прав, в Греции между ними что-то было.

Ньют — наш доморощенный Гипнос — протягивает ей ампулу. Цирцея подходит к стеклянному гробу Афины и через боковую заслонку, которую я раньше не заметил, приподнимает крышку. Джунипер медлит лишь мгновение, прежде чем коснуться губ Афины поцелуем. Нежным и почти невесомым.

Ньют достает из кармана записку. — Афина написала имя «Блю». Сорри, антидота не будет.

Даже Джунипер резко вскидывает голову, опешив. — Какого хрена…

Хайдес уже готов сорваться с места в сторону Ньюта, кулаки сжаты — он выглядит так, будто готов убивать. Ньют заливается смешком и подбрасывает бумажку в воздух. — Шучу я, шучу. Она написала «Джунипер». Тут и впрямь фигурирует какая-то Блю, но она зачеркнула это имя и в последний момент всё переиграла.

Блю? Кто это вообще? И почему у нее имя как название цвета? Пока Цирцея вводит Афине антидот, Танатос сообщает, что осталось тринадцать минут. И нам нужно спасти еще троих.

По тому, как на меня смотрит Коэн, я понимаю, кто станет темой следующего обсуждения. — Очевидно же, что Арес должен…

— Так, хватит, — рявкает Танатос. — По Афине вы уже посовещались. Отныне Арес действует в одиночку. Помогать ему запрещено.

— Вы не упоминали о таком правиле, — возражает Поси.

— Но я судья на играх Ареса, так что правила устанавливаю я. И я только что решил, что он должен закончить игру сам, иначе я перебью все оставшиеся флаконы прямо об пол. Этого аргумента достаточно или продолжим дискуссию?

Гипнос жестом велит моей семье отойти в сторону, оставляя меня один на один с гробами. Ладно. Я справлюсь и без них. Я не настолько тупой или безнадежный, чтобы не разбираться в чужих чувствах. Господи, да кого я обманываю? Конечно, я безнадежен.

Что мне остается? Только верить инстинктам и пытаться их вытащить. Я тру лицо ладонями, всё еще чувствуя некоторую заторможенность после отключки.

— Дайте антидот для Лиама… — Он меня убьет. — …Зевсу.

В гробовой тишине, пропитанной всеобщим оцепенением, Ньют молча выполняет мою просьбу. Мой брат же смотрит на флакон так, будто увидел привидение. — Ты что наделал? — шепчет он.

Мне не кажется, или в его голосе слышна ярость? Какого черта он на меня взъелся?

— Он не мог написать моё имя. С чего ты это взял?

— Просто доверься мне, — отрезаю я. — Шевелись, мать твою. У нас мало времени.

Зевс делает шаг вперед, но тут же замирает и пытается отступить. — Я не… не могу.

Я округляю… глаз. — Не можешь? Это еще что значит? Тебе страшно? Ты дашь ему умереть, потому что ты трус?