Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

— Мне нравится, — искренне отвечаю я. — И мне правда интересно, почему именно змея.

Арес сгибает руку и рассеянно касается головы рептилии на своей шее. — Символ змеи есть в куче культур, и везде смыслы разные. В китайской традиции это обновление, трансформация и регенерация, в греческой — бессмертие. Ну и, конечно, знаменитая история про змея-искусителя, Адама и Еву — моя любимая, — добавляет он с легким вызовом. — Подойди. Потрогай, если хочешь.

В его голосе сквозит напряжение. Я делаю шаг вперед и прижимаю подушечку указательного пальца к змеиному языку. Арес едва заметно вздрагивает — настолько мимолетно, что, возможно, мне это просто показалось. А может, это я вздрогнула от контакта с его холодной кожей.

Вблизи татуировка еще прекраснее. Не знаю, как давно он её сделал, но она совсем не выцвела: линии всё такие же четкие и сочные. — Потрясающе, — шепчу я. — У меня никогда не хватало смелости на тату.

— А что бы ты набила? Есть что-то на примете?

— Я бы хотела набить своё любимое слово.

— И какое же?

Я веду пальцем вниз вдоль его позвоночника, ощущая твердость косточек. Будто ласкаю саму змею. — Мамихлапинатапай.

Арес резко оборачивается с забавной гримасой. — Чего-чего?

Я смеюсь. — Мамихлапинатапай. Оно попало в Книгу рекордов Гиннесса как самое лаконичное слово в мире. Оно из языка яганов — это коренной народ с самого юга американского континента.

— И что оно значит?

Когда мой палец доходит до поясницы, его спина едва заметно прогибается под моим касанием. Я тут же отдергиваю руку, накрытая волной чувства вины.

— Перевести его очень сложно. Скажем так, это описание момента. — Я пытаюсь подобрать самые точные слова. — Оно означает взгляд двух людей, каждый из которых надеется, что другой сделает первый шаг к тому, чего оба страстно желают, но никто не хочет начинать первым.

Наступает тишина. Мне бы очень хотелось сейчас видеть лицо Ареса. И он частично дает мне такую возможность: поворачивается в профиль, демонстрируя идеальную линию носа и губы, тронутые едва заметной улыбкой.

— Мне нравится. Очень, — вполголоса произносит он.

Затем он снова отворачивается и встает прямо под лейку. Переминается с ноги на ногу, уже заметно нервничая, его пальцы быстро двигаются — верный признак нервного тика.

— Включай воду, когда будешь готов, — подбадриваю я.

Арес медлит секунду и подчиняется. Струи воды — рычаг уже повернут влево, чтобы шла теплая — обрушиваются на него. Видимо, вода еще не прогрелась, судя по негромкому ругательству, которое он себе позволяет. Но вот его тело обмякает, поза становится расслабленной — значит, температура стала комфортной.

Арес закидывает голову так, чтобы вода била прямо в лицо. Глаз плотно зажмурен, губы сжаты в прямую линию, но чем больше проходит времени, тем сильнее нарастает его беспокойство.

— Наклонись вперед, пусть вода стекает по затылку, а потом по спине, — подсказываю я.

Мне всё это не нравится. Тревога начинает скручивать желудок узлом, подкатывает тошнота. Я не смогу ему помочь, мне вообще не стоило соглашаться.

Арес делает, как я говорю. Вода шумит, ударяя в затылок, вымачивая его черные волосы. Она скользит по шее и низвергается на широкую спину, заливая татуировку.

— Я… я, кажется, хочу выйти.

Голос у него дрожит.

— Арес.

Вместо того чтобы выйти из кабины, он вытягивает руку и шарит ею вслепую. Не сразу до меня доходит, что он ищет тактильного контакта со мной. Я позволяю ему схватить мою ладонь; он сжимает её крепко, но не больно. Я отвечаю на рукопожатие.

И тут сквозь шум воды, бьющейся о пол, и тишину, заряженную тревогой, прорывается новый звук. Цепочка букв, слетающая с губ Ареса, фраза, которая станет моей погибелью:

— Зайди ко мне, Хелл.

Моё тело реагирует инстинктивно — я каменею. Даже если бы я захотела, я бы не смогла пошевелиться. — Что?

— Не оставляй меня одного. Зайди ко мне, — повторяет он громче.

Паника, овладевшая его голосом, заставляет меня сделать шаг вперед и нырнуть в кабину к нему. Я закрываю дверцу и прижимаюсь к ней спиной, не понимая, какую дистанцию сейчас уместно соблюдать.

Арес поворачивает лейку, чтобы основная масса воды досталась ему, а не мне. Но поздно. Брызги уже попали мне на голову, намочив короткие волосы, и понемногу пропитывают мою белую футболку. Я даже не думаю о том, что на мне нет белья и ткань становится прозрачной. Потому что глаз Ареса прикован к моему лицу, и на этот раз он не отводит взгляд. Не отвлекается ни на что другое.

— Всё хорошо, — напоминаю я ему.

Он кивает.

— Всё хорошо, — повторяю я.

— Всё хорошо, — эхом отзывается он.

Я глубоко вздыхаю, и он следует моему примеру.

— Ты просто в душе. Я здесь. С тобой ничего не случится.

Не особо раздумывая, я касаюсь ладонями его лица. Арес замирает от неожиданности. Я подцепляю завязку повязки, закрывающей его правый глаз, снимаю её и вешаю на ручку дверцы. Веко опущено, оно подергивается, пытаясь приподняться. Когда это происходит, моё сердце пропускает удар. Я уже и забыла, каково это — когда оба глаза Ареса устремлены на тебя.

— Как глаз?

— Ни хрена не вижу, — спокойно отвечает он. — Ничего нового. Зрение там потеряно навсегда. — Он вздыхает. — Одним глазом меньше, чтобы пялиться на твои сиськи.

Но, несмотря на шутку, он на них даже не смотрит. Что с ним происходит?

Он проводит рукой по волосам, которые уже начинают отрастать, и зачесывает их назад. Мышцы на руке при этом напрягаются, и я наблюдаю, как по изгибу бицепса стекают прозрачные капли.

Кажется, его мучит какое-то решение, которое он никак не может принять, он застрял на распутье в собственной голове. — Знаю, это тупо — так сильно бояться воды, даже не зная причины, но…

— Это не тупо, — успокаиваю я его. Я осмеливаюсь мимолетно, как взмах ресниц, погладить его по плечу. — И тебе не нужно оправдываться, рассказывая о личном, о том, что причиняет тебе боль.

Арес делает шаг ко мне, наши животы почти соприкасаются. Капли, струящиеся по его телу, попадают на меня.

Он беззвучно открывает рот, пытаясь подобрать слова, которые никак не слетают с его губ, застряв где-то в сознании.

Я вижу, каких усилий ему стоит заговорить об этом, и вижу, как ему больно от того, что ничего не выходит.

— Мой отец научил меня плавать, и когда он увидел, что мне это нравится, записал в секцию. А когда мама поняла, насколько я хороша, она начала подстегивать меня, заставляя выйти на профессиональный уровень. Это было единственное, за что она мной гордилась, и я из кожи вон лезла, чтобы стараться и быть лучшей. С этого начался её контроль над тем, что я ем. Она считала калории и твердила, что спортсменка регионального уровня не должна питаться всякой гадостью и обязана соблюдать диету. Хоть она и превратила мою жизнь в ад, я научилась выплескивать всё в воду. То, как она обволакивает и скользит по коже — моё любимое чувство в мире. Если бы я не плавала, я была бы глубоко несчастна.

Не знаю, зачем я всё это вывалила, но мне отчаянно нужно было заполнить его молчание хоть чем-то. С его ресниц скатывается капля — и я не понимаю, вода это или слеза.

Я улыбаюсь ему, и он отвечает тем же.

— Тебе не обязательно мне это рассказывать, — шепчу я. — Ты не должен оправдывать свои страхи или свою боль. Не обязан давать объяснения. Ты не обязан выворачивать душу, чтобы другие тебя поняли.

— Хелл, — моё имя слетает с его вишневых губ почти стоном. Он протягивает руку, и я понимаю, что он хочет приобнять меня за талию.

Я отступаю, но упираюсь в дверцу кабины.

— Чего ты от меня хочешь, Арес? Я, честное слово, этого не понимаю.

Крошечная капля срывается с его густых черных ресниц и замирает на нижней губе. Он слизывает её кончиком языка.

— Поцелуй.

Опять двадцать пять. Он намекал на это в туалете той забегаловки с салатами, он даже сказал мне это прямо после Игр Ахилла в Греции. И причина всегда одна: доказать самому себе, что он ко мне ничего не чувствует, выкинуть меня из головы. Но мне не нужны такие поцелуи. Не из-за такой глупой и оскорбительной причины.