Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Он игнорирует угрозу. — Стеклянная платформа рассчитана только на твой вес, вы не сможете втиснуться туда все вместе. Иначе она просто разлетится, и у вас будут все шансы поджариться вместе с ним. Мы скоро закроем дверь, и комнату быстро затопит. Повторяю: тебе стоит поторопиться.

Теперь у меня в мозгу окончательно происходит короткое замыкание. Я начинаю мотать головой всё быстрее и быстрее, оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь подходящего.

— Мне нужно лезвие. Что-нибудь острое.

Света мало, я плохо вижу, но место, где мы находимся — пустое, тут нет никакой мебели. Стены грязные, вдоль ржавых труб под потолком гуляет эхо, пол темно-зеленый, в пятнах. Кроме компа, здесь больше ничего нет.

— Что он там бормочет? — спрашивает Танатос у Цирцеи.

— Он привязан за запястья. Я отрублю ему руку и вытащу его оттуда, — объясняю я, бросаясь к остальным дверям.

Несмотря на то что я жму на кнопки, они не открываются. Я пробую снова и снова, в итоге начинаю лупить по ним кулаками, глаза щиплет, а зрение плывет из-за слез.

— Ну же… нужно найти… что-нибудь… чтобы отрезать… проклятье, — бормочу я себе под нос.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, но толку мало. Глубоко вдыхаю и заставляю себя отбросить эмоции — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Арес, — произносит голос совсем рядом, знакомый и успокаивающий.

Поси.

Он берет меня за руку, и только от этого жеста я замечаю, что дрожу как ненормальный. Глаза брата влажные, в них застыли слезы, которые он сдерживает из последних сил. Хоть кто-то из нас должен быть сильным — это наш уговор.

Гера раздавлена, она всё еще на полу, а я — просто безнадежный случай.

Посейдон пытается сохранять спокойствие. Хотя он тоже вот-вот потеряет отца. — Ты сможешь войти туда и побыть с нашим отцом? Он не может ум… умереть в одиночестве.

Когда он замечает, что я собираюсь возразить, всё еще одержимый идеей спасения, он меня останавливает.

— Это потерянное время, которое мы могли бы провести с ним. Арес, ты не можешь отрубить папе руку, чтобы его спасти. Думай рационально и дай мне ответ. Ты сможешь или пойти мне?

Он прав. Всё это реально. Это происходит. Лазеек нет. Я подавляю всхлип. — Наверное, стоит пойти тебе или Гере. Это по моей вине мы оказались в такой ситуации. Вы заслуживаете…

— Нет, — перебивает он. — Если ты чувствуешь в себе силы, мы согласны, чтобы пошел ты. Мы боимся, что если не ты составишь ему компанию, ты можешь никогда от этого не оправиться.

Я уже это чувствую, Поси. Но сейчас не время объяснять это и перетягивать внимание на себя дурацким чувством вины парня, который совершил ошибку.

Я поворачиваю голову и ищу одобрения у сестры. Гера стоит на коленях на полу, упершись ладонями в покрытие. — Иди.

Посейдон провожает меня к камере, где находится Гиперион. Он держит меня за руку, словно я ребенок в первый день в школе, который не хочет отпускать родителей.

Танатос и Дженнифер наблюдают за нами, тихо посмеиваясь. Я должен сосредоточить все мысли на отце, чтобы не отвлечься и не пойти набить рожи обоим.

Теперь и Гера с нами, слезы текут по её щекам ручьем и не думают останавливаться. И она, и Посейдон наклоняются через порог, чтобы разглядеть место, где сидит наш отец.

— Привет, папа, — первой здоровается она.

— Привет, папочка, — вторит ей Посейдон.

Кронос учил наших кузенов называть его «отец» по-гречески. Гиперион — никогда. Гиперион улыбался каждый раз, когда Посейдон называл его «папочкой».

Я опускаю голову и опираюсь на стену, глаза прикованы к полу. Вода прибывает лениво, по чуть-чуть, но она уже заполняет половину комнаты.

— Прежде чем вода достигнет двери, мы должны всё загерметизировать, чтобы она не вылилась, — предупреждает Танатос в нескольких шагах от меня. Он кивком указывает на кнопку закрытия. — Если останешься снаружи, я тебя больше не впущу.

Естественно. Это должно быть запредельное свинство от начала и до конца.

Я не вижу отца, но его голос доносится до меня четко и ясно: — Знаю, что в этом нет нужды, но я всё равно скажу: не вините своего брата. Пожалуйста.

— Нет, папа, конечно нет, — отвечает сорвавшимся голосом Гера.

Хотелось бы, чтобы Зевс был здесь с нами. Хотелось бы, чтобы и мама была здесь. Хотелось бы, чтобы мы могли составить ему компанию все вместе. Хотелось бы мне подумать чуть дольше.

Посейдон и Гера отступают на шаг, освобождая мне место. Оказавшись внутри, я сажусь на стеклянную платформу под бдительным взглядом отца.

— Арес…

Мука в его голосе. Влажные глаза. Его нога, вытянутая на полу, дергается в нервном тике. Вокруг него оголенные высоковольтные кабели, готовые создать смертельную реакцию с водой, которая вот-вот затопит комнату.

Я смотрю на кнопку. — Я могу нажать её снова, чтобы отмен…

Гиперион останавливает меня: — Её можно нажать только один раз, сынок.

Часть меня уже знает, что он собирается сказать. — Папа, нет.

— Я не хочу, чтобы ты присутствовал при моей смерти. Пожалуйста, уходи.

— Не неси херни.

— А ты не смей так разговаривать с отцом, — добродушно осаживает он меня.

Даже в такой момент он пытается разрядить обстановку.

— Я останусь с тобой до самого конца, — шепчу я с трудом.

Он медленно качает головой и выдавливает слабую улыбку. — Я обещал тебе одну вещь, когда усыновил тебя, помнишь? Что никогда тебя не оставлю. Если ты останешься в этой комнате и будешь смотреть, как я умираю, ты помешаешь мне сдержать обещание. Я не хочу бросать тебя, Арес. И не хочу, чтобы ты прожил остаток жизни с травмой от того, что видел смерть своего отца.

Мой мозг не в состоянии определить, что хуже. Не остаться с ним и потерять последние минуты с отцом, или прожить их и быть неспособным когда-либо это забыть. Остаться или уйти?

Должен ли я остаться? Должен ли я уйти?

Кто я такой, чтобы не исполнить его последнюю волю?

Но как я могу повернуться к нему спиной и оставить его одного? Что правильно? Что нет? Я снова не могу этого решить. Вся моя жизнь — это постоянный вопрос о том, как поступить правильно, и вечное незнание, была ли выбранная мной дорога ошибкой.

— Всё хорошо, Арес, — вырывает меня из мыслей отец.

Вода опасно приближается к двери. Еще немного, и она закроется, и я больше не смогу выйти.

Меня тянет вырвать.

Закричать.

И снова вырвать.

— Тик-так, время уходит, Арес! — визжит снаружи своим мерзким голосом Дженнифер.

— Арес, — зовет меня Гиперион. — Подойди сюда, живо. Пожалуйста, выслушай меня и не возражай.

Я прикусываю щеку изнутри и подчиняюсь, спрыгивая с платформы. Опускаюсь на колени рядом с ним.

Отец просит у меня телефон и открывает приложение с заметками. Быстро пишет три строчки на греческом и блокирует экран, возвращая телефон мне в руку.

— Дай это прочитать своей матери, когда она успокоится. — Он слегка кривится. — Или прежде, чем её упрячут в тюрьму по обвинению в убийстве Танатоса и Цирцеи.

Ему почти удается выдавить из меня улыбку. Почти. Потому что я понимаю: настало время прощаться.

Я вхожу в будущее, где его больше нет.

— Иди сюда. — Он широко разводит руки.

Я бросаюсь в них, словно ребенок. Хотя мы одного роста и почти одного телосложения. Он сейчас умрет, но именно он утешает меня и пытается приободрить.

Впрочем, чему я удивляюсь? В этом и заключается долг родителя.

— Будь рядом с Зевсом, — шепчет он мне на ухо. — И скажи ему, что я его люблю.

Зевс никогда не простит себе того, что его здесь не было. А я никогда не прощу себе того, что причинил ему такую боль.

— Папа… — мой голос ломается.

— То, что я тебя усыновил, было одним из лучших решений в моей жизни. Никогда не забывай об этом, Арес.

Я не могу говорить. Слезы заливают лицо, а всё мое тело слишком занято попытками дышать. Оно не может позволить себе лишнего усилия на слова.

Я крепко прижимаю его к себе, так крепко, что на миг пугаюсь — вдруг я делаю ему больно. Я цепляюсь за него в последний раз и в мыслях прошу прощения.