Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Прости меня, папа. Прости меня, папа. Мне так жаль. Я люблю тебя.

Спасибо, что усыновил меня. Спасибо за жизнь, которую ты мне дал вместе с мамой. Спасибо, что не сдались. Спасибо за то, что дали мне понять: я могу разобрать рюкзак и сложить свои немногие шмотки в шкаф, потому что вы не вернете меня в приют.

Спасибо, что не ненавидели меня.

Спасибо, что защищали меня.

Спасибо за объятия и улыбки. Спасибо за упреки и уроки.

Прости, что не всегда заставлял тебя гордиться мной так, как остальные, но эй, подумай о том, что я хотя бы не украл ваши деньги и не сбежал в Париж, как Нис.

Спасибо, что облегчил мои страдания.

Спасибо, что позволил мне называть такого человека, как ты, «папой».

Закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил и понимаю: я должен его отпустить. — Спасибо за все эти вишневые мармеладки, — выдавливаю я наконец.

Отец смеется, смеется громко, и когда мы отстраняемся друг от друга, по его щекам текут слезы. Он покупал упаковки фруктовых конфет и всегда оставлял мне именно вишневых мишек, потому что они были моими любимыми. Всегда так делал. Для него это был пустяк, а для меня — всё.

Мне не хочется прощаться. Не хочется говорить «пока». Не хочется добавлять ничего больше.

Я поднимаюсь на ноги и пячусь назад, пока не дохожу до двери.

Вода уже почти у порога. Дверь надо мной начинает двигаться. Она медленно опускается, выталкивая меня наружу. В последнюю секунду я отпрыгиваю и валюсь на пол, прижавшись спиной к стене.

Здесь, внизу, воцаряется тишина.

Разблокирую телефон. Я не знаю греческий так же хорошо, как остальные, но мне не составляет труда перевести то, что написал отец. «Для меня было величайшей честью в жизни быть твоим мужем и отцом наших детей. Помни, что даже тишина — это часть песни».

Боль накрывает меня последней яростной волной.

Я сворачиваюсь клубком, спрятав голову между колен.

Срываю повязку с глаза.

Снова начинаю рыдать, забив на громкие всхлипы и вопли боли, похожие на крики младенца в плену отчаяния. Мое тело сотрясает крупная дрожь, я не могу её унять, не могу дышать, не могу остановиться, не могу замолчать, я просто не знаю как. И всё же, каждой секунды, проведенной в этих безумных рыданиях, кажется мало. Они не помогают выплеснуть страдание. Оно рождается в моей груди и растет, я извергаю его вместе со слезами, и оно превращается в нечто реальное, здесь, прямо передо мной. Оно встает у меня за спиной и обнимает меня. Я чувствую, как оно сжимает меня в своих объятях.

Я широко разеваю рот и кричу. Ору как безумный, слезы затекают мне в рот, давая почувствовать их соленый вкус. Ору, пока горло не начинает гореть, а голос не срывается. У меня нет сил даже на крик.

Но тут до меня долетает звук. Мужской смех. Слева от меня.

Танатос стоит там и смеется, глядя на всё это.

Я бросаюсь вперед, но движения нескоординированы, в итоге я спотыкаюсь и кубарем качусь по полу. С трудом поднимаюсь — полуползком, полуволоком.

Я накидываюсь на Танатоса, и мы оба валимся на грязный пол. Удар выходит сильный, но он и бровью не ведет — а может, ведет, просто у меня всё плывет перед глазами от слез.

— Остановите их! — визжит моя сестра.

— Я разве что пойду и помогу ему прикончить этот кусок дерьма, — отвечает Хайдес.

— Не приближайтесь, или я прикажу вас убить, — предупреждает Цирцея.

Я наношу первый удар прямо в лицо Танатосу. — Почему? Почему вы вечно отнимаете у меня всё то немногое хорошее, что было в моей жизни? Почему?

Я всаживаю ему второй удар, сильнее прежнего, в скулу. Танатос издает болезненный рык и пытается оттолкнуть меня, но я вцепляюсь ему в горло обеими руками и сжимаю, сжимаю так сильно, как никогда в жизни не сжимал. Я хочу его убить. Хочу видеть, как он хрипит, задыхаясь. Хочу видеть, как он дохнет под моими руками. Хочу видеть, как жизнь уходит из него. Хочу…

Танатос бьет меня коленом в живот, заставляя разжать хватку. Этого мгновения хватает, чтобы я потерял преимущество. Я оказываюсь спиной на полу, а Танатос — надо мной. Он придавливает меня к полу, упершись коленом в живот. У меня есть время только на один вдох, прежде чем он начинает яростно меня избивать. Его костяшки врезаются мне в лицо, и только сейчас я понимаю, что по сравнению с этим мои кулаки были просто ласками. Физическая боль настолько сильная, что я уже не понимаю, из-за чего плачу — впрочем, это уже не важно.

Больно. Больно до смерти. Я начинаю думать, что если его никто не остановит, он забьет меня до смерти. И, наверное, так будет правильно.

Я закрываю глаза и позволяю ему бить. Новое чувство разливается внутри — теплое и успокаивающее. Радость. Я больше не чувствую душевной боли, только физическую. Не чувствую больше ничего. И это чудесно.

Я заливаюсь смехом сквозь слезы.

Смеюсь между ударами.

И будь у меня силы, я бы умолял его не останавливаться. Поблагодарил бы его — ведь это так прекрасно, чувствовать только его удары.

Одну правильную вещь он всё же сделал. Оказал мне огромную услугу.

— Жалкий придурок, ты какого хрена ржешь? — орет мне в лицо Танатос.

Я смеюсь еще громче. Кулак, летящий мне прямо в лицо, — последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание.

Глава 47

ПЕСНЯ ГИПЕРИОНА

ТИШИНА

Кавос, Корфу, 1993 год

— Вы же знаете, как я ненавижу это заведение, — уже в третий раз пожаловался Гиперион Лайвли, шагая между двумя своими братьями.

Крио и Кронос шли соответственно справа и слева от него, чтобы успеть перехватить, если тот вздумает сбежать.

— Ты ненавидишь подобные заведения в принципе, — поправил его Крио, выгнув бровь и поправляя пятерней безупречно уложенные гелем черные волосы.

— Ты ненавидишь веселиться, — поддакнул Кронос. — Ты такой зануда, смертная скука, брат. Вечно заперт в своей комнате за книгами по истории. Когда ты в последний раз разговаривал с существом женского пола? Наша мать не в счет, это и так ясно.

Гиперион театрально закатил глаза, а два других брата обменялись понимающими ухмылками. Подкалывать его всегда было в удовольствие.

— Тебе двадцать два года. Пора бы уже найти девушку, на которой можно жениться, чтобы порадовать родителей, — продолжал Крио, обнимая его за плечи.

А тебе бы пора перестать подбивать клинья к подружке нашего брата, — подумал Гиперион.

— Обожаю это место! — воскликнул Крио, как только они подошли к клубу достаточно близко, чтобы услышать музыку и увидеть светящуюся вывеску. Он качнул бедрами в такт мелодии и пулей влетел внутрь, готовый напиться и покорить какую-нибудь девчонку.

Лето подходило к концу, и Кавос всё еще кишел туристами, особенно молодыми студентами, искавшими последний шанс оторваться перед возвращением к академической жизни.

Кронос всё лето пытался таскать Гипериона по барам в надежде, что тот с кем-нибудь познакомится, и они наконец смогут начать Игру. Крио же был отдельным случаем. Он, скорее всего, подцепит первую встречную и даже не станет утруждать себя поисками детей.

Кронос двинулся следом только после того, как Гиперион, измученно вздохнув, сделал первый шаг.

Музыка оглушала, в заведении воняло потом, алкоголем и сигаретами, а люди толпились у стоек и на танцполе, оставляя столики по бокам совершенно свободными.

— Полегче, синьор! — оба услышали голос Крио. — Касайтесь меня нежнее, а то помнете.

В мгновение ока он уже сидел за столом с пивом в руке в окружении десятка вопящих пьяных девчонок. Он был, без сомнения, самым красивым из троих, но и самым тупым, о чем Кронос любил напоминать каждый божий день.

Между ними двумя существовало соперничество, которое никогда не озвучивалось вслух. Кронос знал, что он интереснее Крио, но именно Крио со своим идеальным лицом и телом притягивал больше всего внимания.