Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

— О, Ганс! Привет! — сказал я. — Ты чего тут делаешь? Что–то случилось?

— О, нет–нет! — он сделал шаг ближе, почти уперевшись в меня. От него пахло чем–то приторно–сладковатым, словно дешевые женские духи. — Я поднялся наверх, чтобы отнести в свою комнату… кое–какие вкусняшки. Мне иногда перепадает нечто с офицерского стола. А вы что тут делаете? Ищете что–то?

Его взгляд, показавшийся мне липким, скользнул по моему лицу, потом быстро опустился ниже. Затем Ганс высунул кончик языка и облизал свои тонкие бледные губы. Меня от этого зрелища чуть не стошнило мерзкой овсяной кашей. Так писарь и правда — пидорок. И, похоже, положивший на меня глаз.

— Да так, — пожал я плечами, с трудом удержав содержимое желудка внутри. — Жду своего водителя. Он, растяпа, что–то забыл в спальне, пошел искать. А я туда не стал соваться — мерзкая атмосфера общей казармы действует мне на нервы.

— О, как я вас понимаю, Фридрих. Мне повезло, что здесь в мое распоряжение выделили отдельную комнату, — Ганс таинственно понизил голос и кивнул именно на ту дверь, которая была мне нужна. — Места там не очень много, но зато уютно. И можно спрятаться от… людей. От всей этой… суеты.

— Вот как? — как можно более равнодушным тоном сказал я, делая вид, что не заинтересовался. — У тебя своя каморка? Неплохо. В нашей части даже у командира роты такого нет.

— Да, мне повезло, — Ганс достал ключ, щелкнул замком и распахнул дверь. Из комнаты, освещенной серым светом из единственного окна, пахнуло пылью, подгнившей едой и тем же сладковатым запахом женских духов. — Хотите… заглянуть? Я могу угостить вас кое–чем вкусным.

Его предложение повисло в воздухе, густое и неловкое. Он смотрел на меня не как солдат на офицера, а как завсегдатай гей–клуба на новичка.

Ага, вот прямо бегу, волосы назад, чтобы угоститься объедками с офицерского стола в компании вонючего пидора. Но вслух я сказал другое, постаравшись, чтобы в голосе прозвучала легкая, снисходительная благосклонность:

— Почему бы и нет. Посмотрю, как живут люди с тонким вкусом.

Ганс вспыхнул от восторга и пропустил меня вперед.

Комната была крошечной, узкой и вытянутой, как вагонное купе. Окно, завешенное грязной, когда–то синей тканью, едва пропускало скудный свет зимнего утра. Слева стояла железная кровать, застеленная серым, армейским одеялом, в дальнем углу примостился грубый деревянный стул и небольшой столик, заставленный тарелками с какими–то высохшими ошметками пищи — похоже, что Ганс любил в одиночестве хомячить «вкусняшки» с барского стола. Но главное, на что я обратил внимание — небольшие вертикальные выступы на голой стене напротив койки. Именно за этой стеной, по моим расчетам, и должен был находиться дымоход.

— Ну, вот… мой скромный уголок, — проговорил Ганс, закрывая за нами дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине гулко, как выстрел. Он повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Заискивающая улыбка сменилась жадным, нетерпеливым выражением. — Я сразу понял, Фридрих… ты не такой, как все. Ты… понимающий.

Он положил сверток на стол и сделал шаг ко мне. Я инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на запертую дверь, ранец соскочил с плеча и рухнул к ногам. Ганс был уже совсем близко, его дыхание, с запахом чего–то кислого, обожгло мне лицо. Твою мать, а поговорить? Не ожидал, что писарь вот так сразу, без прелюдий, перейдет к действиям.

— Ганс, подожди… — начал говорить я, но было поздно.

Он вдруг прижался всем телом, его губы, влажные и липкие, впились в шею. Одной рукой он обнял меня, другой… другой потянулся к гульфику брюк. Его пальцы принялись судорожно шарить по ткани, и наткнулись на угловатый предмет в моем правом кармане.

Ганс на мгновение замер, его губы оторвались от моей шеи. В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.

— Что это у тебя… такое твердое? — похотливо промурлыкал писарь, и его ладонь, уже целенаправленно, принялась ощупывать карман. Удивление сменилось недоумением. Машинально, как бы проверяя, он потянулся рукой к левому карману.

Сообразив, что нащупал оружие, Ганс резко отступил на шаг. Его лицо побледнело, пошлая томность исчезла, уступив место страху.

— Пистолет… — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — У тебя в кармане брюк пистолет. И… еще один. Немецкие офицеры так оружие не носят. Это… это не по уставу. Кто ты такой, Фридрих?

И тут его взгляд упал на лежащий у ног ранец, из которого вывалились два брикета с толом.

— Ты… ты диверсант? — просипел Ганс.

Время замерло. Губы писаря уже начали открываться для вопля о помощи, когда из моего рукава в ладонь выскользнул нож. Я резко ударил снизу вверх под ребра, как учил Антон Иванович, перерезая брюшную аорту. Ганс даже не успел ничего понять. Он лишь почувствовал резкий толчок, сменившийся жгучей, разрывающей болью в животе. Его глаза округлились от шока и непонимания, а изо рта, вместо крика, вырвался лишь тихий хрип. Он посмотрел на меня с каким–то детским недоумением и начал медленно оседать.

Я не стал вынимать из тела клинок — знал, что это вызовет фонтан крови. Я аккуратно обхватил писаря и осторожно уложил на кровать, повернув на левый бок, лицом к стене. Его тело еще пару раз дернулось в конвульсиях, а затем окончательно обмякло.

Я стоял над ним, прислушиваясь к окружающей обстановке — ровный спокойный стук собственного сердца этому не мешал. Из коридора не доносилось ни криков, ни шагов. Значит, пронесло, подумал я с удовлетворением — одной проблемой меньше. Теперь нужно максимально выгодно воспользоваться предоставленными возможностями.

Убрав тол в ранец, и сдвинув тот в сторону, я подошел к глухой стене и начал простукивать ее костяшками пальцев. Между вертикальных выступов, под частично отклеившимися обоями, звук был звонким — там, под деревянной обшивкой, явно была пустота. Я попробовал сдвинуть фальшпанель, но она не поддавалась, сидела крепко. Нужен был инструмент. Где же Петя?

Я подошел к двери, приоткрыл ее на несколько сантиметров, и выглянул в коридор. Он был пуст, лишь в дальнем конце виднелась полоса слабого света из окна. И как раз в этот момент Валуев появился из–за угла, от лестницы и неспешной, но уверенной походкой двинулся в мою сторону, держа в руке сверток из грязной мешковины. Увидев мою голову в щели, он едва заметно кивнул и ускорил шаг.

— Всё чисто? — тихо, почти беззвучно спросил он, поравнявшись с дверью.

— Не совсем, — так же тихо ответил я, отступая и давая ему войти.

Петя переступил порог, его быстрый, опытный взгляд скользнул по безжизненному телу на койке, по свежему «засосу» на моей шее, и кривая усмешка тронула его губы.

— Это кто?

— Писарь Ганс из канцелярии. Это его комната. Он меня в гости пригласил и чуть не изнасиловал, — объяснил я, закрывая дверь. — Пришлось его… нейтрализовать. Никто ничего не заметил.

— Ладно, дело житейское. Главное, что без шума обошлось, — равнодушным тоном, словно говорил о раздавленном таракане, ответил Валуев. — Ты здесь нашел что–нибудь?

— Фальшпанель вот здесь, между выступами, — показал я.

Петя кивнул, поставил сверток прямо на ноги мертвого писаря, развернул мешковину. Под грубой тканью блеснула сталью длинная отвертка с толстым, в палец толщиной, жалом и бакелитовой рукояткой. Вместе с ней лежал моток пеньковой веревки. Валуев подошел к стене, провел по ней ладонью, оценивая, затем постучал костяшками.

— Похоже, что доски набиты на рейки, а сверху обои. И этот щит закрывает полость между двух вертикальных столбов, — резюмировал Петр.

Он быстро провел концом отвертки по обоям вдоль выступа, обнажив щель между столбом и щитом. Затем вставил в эту щель жало и навалился всем весом, используя выступ, как точку опоры рычага. Раздался скрип старых досок, потом сухой треск — и панель целиком отошла от стены на несколько сантиметров.

— Помогай, пионер! — сказал Валуев, ухватившись за край фальшпанели.

Один решительный рывок — и мы сорвали щит с места, обнажив массивную, почти метровой толщины, трубу дымохода, сложенную из бордовых кирпичей, покрытых тонким слоем черной, как деготь, сажи. Труба уходила вверх, в потолочное перекрытие, и вниз, в пол.