Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

Прозвучал характерный, хорошо знакомый мне звук — негромкий, глухой «пш–тык», похожий на хлопок вылетающей из бутылки шампанского пробки.

Мюллер споткнулся, сделал еще один короткий шажок и, с глухим стуком, рухнул на потертую ковровую дорожку.

Петр, не опуская оружия, огляделся по сторонам, выискиваю другую опасность, потом обернулся ко мне. Его лицо, покрытое слоем серой пыли и сажи, было абсолютно спокойным, каменным от предельной концентрации. В его глазах не было ни капли паники.

— Тащи его сюда, пионер! — тихо, но отчетливо скомандовал он. — Я страхую!

Глава 23

19 декабря 1941 года

Полдень

Мюллер лежал ничком, вытянувшись во весь рост, напоминая большую куклу, у которой перерезали нитки. Из небольшого, аккуратного входного отверстия под левой лопаткой едва заметными толчками выходила темно–красная, почти черная, кровь.

Я схватил оберфельдфебеля за ноги и волоком потащил к двери комнаты. Тело казалось невероятно тяжелым, словно наполненным грузом камней — пришлось ощутимо поднапрячься. Валуев, не опуская «Нагана», прикрывал меня, внимательно отслеживая малейший звук или тень движения в длинном полутемном коридоре.

Втащив труп в комнату, я бросил его рядом со «стариной Дирком». Комната начинала походить на филиал морга. Воздух, и без того спертый, теперь был насыщен запахами крови, пыли, сажи и приторного одеколона, который любил Ганс — изумительно мерзкое сочетание.

Вернувшись в коридор, я тщательно проверил, не осталось ли следов — но небольшие капли крови уже впитались в густой ворс темно–красной ковровой дорожки, став практически незаметными. Если тут специально не искать с фонариком — никто ничего не заметит.

Прикрыв дверь, мы с Петей замерли на несколько минут, вслушивались в относительную тишину гостиницы так напряженно, что начало звенеть в ушах. Где–то далеко, этажом ниже, дребезжал телефон. Еще дальше — глухо, сквозь перекрытия, доносились звуки игры на губной гармошке. Стук каблуков по лестнице — одинокий, неторопливый, удаляющийся. Ни тревожных криков, ни беготни. Словно в гигантском, каменном теле спящего зверя просто лопнул очередной мелкий сосуд, о чем «мозг» даже не узнал.

Я выдохнул, ощущая, как ледяной комок в груди начинает медленно таять, оставляя после себя лишь привычный «откат» адреналинового «шторма» — легкую усталость и мелкий тремор рук. Нам снова повезло. Но везение не может быть вечным.

— Лаз готов, — тихо сообщил Петр, кивнув в сторону дымохода. Он сунул «Наган» за пояс, и смахнул со лба пот, оставив на лице грязную полосу. — Пришлось повозиться, кладка крепкая, черт бы ее побрал. Но пролезть можно.

Я подошел к зияющему чернотой квадратному проему в кирпичной кладке. Петя не преувеличивал — он выломал приличный по размерам кусок дымохода, больше полуметра по диагонали. Края были неровными, с торчащими кусками старого известкового раствора. Из темноты тянуло холодом.

Я взял со столика фонарик Петра и, зачем–то прищурившись, заглянул вниз. Луч света выхватил из мрака прямоугольный в сечении дымовой канал, размерами примерно сорок на семьдесят сантиметров, стенки которого были покрыты слоем блестящей и липкой, как смола, сажи, толщиной в палец.

— На удивление, шахта довольно широкая оказалась, даже я смогу протиснуться, хотя и с трудом! — сказал Валуев и в его голосе мне послышались нотки горделивости, как будто это он соорудил этот дымоход.

— Я спущусь первым, — долго не думая, брякнул я, отстегивая поясной ремень с кобурой «Парабеллума». — Надо понять, что там внизу, куда ведет топка. А ты сверху подстрахуешь и вытащишь, если что. Главное — следи за тылом, а то здесь уже трое лишних, четвертого некуда будет девать.

— Ладно, давай, — покладисто согласился Петя. Видимо, ему самому не очень хотелось лезть в эту черную трубу. — Только… Тебе надо что–то поверх формы надеть — ты же вымажешься, как трубочист. Будешь нас потом демаскировать — ведь немецкие офицеры по дымоходам обычно не лазают.

Он был прав. Моя форма, пусть и немного помятая, все еще выглядела презентабельно. А жирная сажа въестся в сукно намертво.

— Предлагаю раздеть этого старика, — Петька указал подбородком на тело Дирка. — Рана у него на затылке, кровь почти не текла, мундир относительно чистый. У этих двоих, — он мотнул головой в сторону Ганса и Мюллера, — всё в кровище.

Мы быстро, с профессиональной безжалостностью, раздели гефрайтера. Избавив покойника от мундира, брюк, сапог и длинных черных нарукавников. Я натянул одежду мертвеца прямо поверх своей, сняв лишь шинель — она налезла совершенно свободно — Дирк был хоть и костлявым, но довольно широким в плечах и долговязым. Ткань провоняла табачным дымом и потом, но в целом этот импровизированный «скафандр» оказался довольно удобным, почти не стеснял движений. Нарукавники я натянул на ноги, а голову и лицо, предусмотрительно защитил шерстяным подшлемником–током, тем самым «шарфом–рукавом», оставив лишь узкую щель для глаз, теперь сажа не попадет в волосы и на кожу. Пистолеты из карманов своих брюк — «Браунинг» и «Вальтер» — я переложил в «наружные» карманы брюк Дирка. Потом подошел к кровати, перевернул тело Ганса, взялся за рукоять ножа, торчавшую из его живота, и с усилием вытащил клинок. Раздалось омерзительное сочное чмоканье, но из раны вылилось всего несколько капель крови. Я вытер нож о край одеяла и спрятал его в рукав, зафиксировав под широким ремешком на предплечье. Привычное, надежное ощущение холодной стали на коже окончательно успокоило нервы.

— Готов, — сказал я, подходя к дымоходу.

Валуев быстро обвязал конец веревки вокруг моей груди и под мышками, затянул замысловатым морским узлом, который я никогда раньше не видел.

— Ладно, пионер, давай. Тихо и осторожно. Если что — два рывка, поднимаю, — сказал Петя.

Я кивнул, забрался на край проема, развернулся спиной к черному дымовому каналу и начал медленно сползать вниз, упираясь ногами и локтями в скользкие от сажи стены. Сержант, аккуратно «травил» веревку, накинув ее на свои плечи.

Снизу поднимался слабый, но вполне ощутимый поток воздуха. Веревка шуршала о край пролома, осыпая вниз мелкие крошки раствора. Звук их падения в замкнутом пространстве казался оглушительно громким. Свет из комнаты быстро остался где–то наверху, превратившись в тусклый, желтый квадратик, который с каждым метром становился все меньше и призрачнее.

Через пару минут, показавшихся мучительно долгими, ноги уперлись во что–то твердое. Я нащупал подошвами поверхность — это было дно топки камина. Перед лицом угадывалась глухая преграда. Я осторожно присел, достал из кармана мундира фонарик и посветил — зев камина оказался закрыт щитом, сколоченным из толстых досок. Я настороженно прислушался — снаружи не доносилось ни звука. Попытался вытолкнуть щит из камина, но тот, заскрипев, не сдвинулся ни на миллиметр. Тогда я уперся спиной в стену топки, а обеими ногами в доски и резко выпрямился.

Раздался сухой треск ломающегося дерева, и щит рухнул вперед, поднимая клубы пыли. Я замер, сердце колотилось где–то в горле, готовое выпрыгнуть. Я слушал, затаив дыхание, ожидая окриков, шагов, выстрелов. Но за разрушенной преградой ничего не произошло.

Я выбрался из топки, и оказался в маленьком, тесном помещении, не более двух метров в ширину. Воздух здесь был ощутимо «тяжелым» от пыли. Хорошо, что после освобождения топки заработала естественная вытяжная вентиляция — довольно сильный поток воздуха устремился в дымоход, унося с собой густое серое облако. В скупом свете фонарика я разглядел сложенные в углу рулоны кумачовых полотнищ. Судя по видневшимся на них золотым буквам, складывающимся в обрывки слов «Да здрав…» и «Стали…», это были транспаранты с лозунгами, которые не так давно висели в зале «Музыкального салона». Рулоны были покрыты толстым слоем пыли, из–за чего я сделал вывод, что их сняли несколько месяцев назад, сразу после начала войны.