Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

И Мюллер принялся жаловаться на неудобства, связанные с приездом высокого начальства, рассказывая кого и куда пришлось пересадить, и где поставить дополнительные посты. Мы просидели еще около часа. Я имитировал опьянение, тщательно запоминая каждую деталь. Наконец, сославшись на усталость и ранний подъем, я встал и откланялся. Мюллер, уже изрядно навеселе, потрепал меня по плечу и сказал:

— Ты славный малый, Браун! Даже жаль, что ты утром уезжаешь. Если что случится, обращайся ко мне, помогу, чем смогу!

— Спасибо, господин оберфельдфебель! — я щелкнул каблуками в последний раз за этот день и вышел.

Коридоры гостиницы погрузились в полумрак. Дежурные лампочки под потолком давали слабый свет. Где–то за стеной хрипела полевая рация. Давящее ощущение, что ты находишься в брюхе огромного спящего зверя, стало почти физическим. Я быстро поднялся на третий этаж и прокрался в общую спальню. В длинной комнате с двумя рядами железных коек, застеленных серыми одеялами, уже храпели, ворочались и попёрдывали во сне человек двадцать. Я нашел свою койку, скинул сапоги, шинель, мундир и забрался под одеяло. В помещении было прохладно — от тела шел легкий пар. Привычно похлопав по лежащему в кармане брюк «Браунингу», я закинул руки за голову и, глядя на темный потолок, принялся прокручивать в голове добытую информацию.

Время совещания — 14:00. Место — музыкальный салон. Незаметно на этаж не проникнуть — на лестницах, основной и двух запасных, стоит охрана. Значит, надо придумать какой–то «обходной путь». Мысль работала четко, холодно, отсекая эмоции. Усталость навалилась, как черное облако, но я боролся с ней, как с еще одним врагом.

Валуев вернулся глубокой ночью, около двух. Я услышал, как скрипнула входная дверь, как его массивная фигура неслышно проскользнула между койками. Он сбросил сапоги и шинель, и рухнул на соседнюю кровать с таким стоном облегчения, что я не выдержал и тихо прошептал:

— Живой?

— Еле–еле, — последовал такой же тихий ответ. От него несло перегаром и дымом дешевого табака. — Погудели, мать их…

Больше мы не разговаривали, почти мгновенно уснув.

Утро наступило серое и морозное. Ровно в шесть, под резкий крик дежурного, спальня взорвалась кашлем, зевками и стуком сапог. Мы с Петей, как и все, сполоснулись ледяной водой из умывальника в коридоре, поправили форму и, не завтракая, вышли на улицу. Нам нужно было «проверить машину» и наконец–то обменяться информацией наедине.

Воздух был таким морозным, что обжигал легкие. Небо, низкое и свинцовое, сулило новый снег. На охраняемой стоянке наш грузовик стоял, покрытый инеем, как сказочные санки Снежной Королевы. Мы подошли к нему, и Валуев сразу же открыл капот, делая вид, что проверяет уровень масла и охлаждающей жидкости.

— Ну, как твои успехи? — тихо спросил я, стоя к нему спиной и наблюдая за охраняющим стоянку часовым, приплясывающим от холода на противоположной стороне переулка.

— Ох, пионер… — Петя глухо засмеялся. — Эти ребята в котельной… У них там своя республика. Водку мою они осушили за полчаса. Потом достали свою, какую–то польскую сивуху. Играли в «17 и 4»… Немецкая разновидность «очка». Я нарочно немного проигрывал, поддавался. Сказал, что у меня с арифметикой всегда плохо было. Они ржали. Зато теперь я для них — «здоровяк Келлер, парень хоть куда, но в карты играет как лох». Узнал все, что нужно. Кто когда заступает на пост, кто из унтеров любит выпить, а кто стукач. Говорят, сегодня после обеда комендантский патруль будет проверять все машины на стоянке — ищут контрабанду спиртного. Надо быть готовыми к проверке.

— Хорошая работа, — отозвался я. — У меня тоже кое–что есть. Встреча перенесена с пяти на два часа дня. В том же салоне. Для нас перенос срока особой роли не играет — Хуршед уже, наверное, на «точке», а остальные выйдут на позиции к полудню. Однако, есть проблема посерьезней: на всех лестницах теперь постоянные посты — по два автоматчика. Прямой проход на второй этаж закрыт. Значит, нам с тобой нужен иной путь. Чердак? Смежные комнаты? Вентиляция?

— Печная труба! — усмехнулся Петя.

Я тоже улыбнулся, но тут сержант добавил:

— Я не шучу! Бледного солдатика помнишь? Он в комендатуре за связь отвечает. Сказал мне, что, когда тянул линию телефона на третьем этаже, наткнулся на кирпичный короб в стене, закрытый деревянными панелями. Поковырялся там и понял — это печная труба. Вернее — дымоход камина! Топка которого находится… Та–дам! В музыкальном салоне!

— Мы же были в салоне, и камина я там не видел! — удивился я.

— Думаю, что он давно не действует и потому отгорожен перегородкой, сооруженной уже после революции. Буквально заперт в небольшой комнатке. Помнишь дверь за роялем? — огорошил Петя, и в этот момент из–за угла переулка вышли трое немцев — патруль. Один унтер–офицер и два рядовых с «Маузерами» на плече. Они сразу увидели нас, и пошли в нашу сторону.

— Твою мать, — тихо выругался Валуев. — Вроде бы рановато для проверки на контрабанду.

Он наклонился над двигателем и громко, смачно, на чистом солдатском немецком, обложил «Шкоду» трехэтажным матом, обвиняя ее во всех смертных грехах и проклиная день, когда сел за руль «этого пылесоса». Я отошел в сторону и принялся постукивать сапогом по снегу, изображая нетерпеливого офицера.

Патруль приблизился. Унтер, немолодой, с усами и шрамом на щеке, строго спросил:

— В чем дело? Почему шумите?

Я собрался было предъявлять документы, но один из рядовых, молодой паренек с синими от холода губами, вдруг сказал:

— Да это же Келлер! Тот самый, что вчера мне двадцать марок проиграл в «семнадцать»! Что, камрад, железный конь подвел?

Валуев выпрямился, вытер руки о полы шинели и с дурацкой ухмылкой развел руками.

— Да хрен его знает… Стартер крутится, а мотор — ни в какую. Как будто топлива нет. Может, замерзло все нахрен? Не подскажете, камрады, к кому тут по части моторов обратиться? А то мы, похоже, застряли.

— Обратись к оберфельдфебелю Мюллеру, — сказал унтер–офицер уже без прежней строгости. — У него свои механики в гараже. И запчасти есть. Если с «подарком» к нему подойдете — он поможет.

Солдатское братство, особенно подкрепленное вчерашней попойкой, сработало безотказно.

— Спасибо, камрад! — Валуев бодро кивнул.

Патруль, даже не попросив наши документы, пошел дальше. Мы переглянулись.

— Действуем по плану, — сказал я. — Я иду к Мюллеру.

Войдя во двор гостиницы, я пожаловался часовым на посту у арки на нашу поломку и получил в ответ слова поддержки. Что характерно — документы у меня снова не спросили — похоже, что мы с Петей реально примелькались и стали почти своими.

Затем я направился к каморке помощника коменданта. Мюллер уже был на ногах, краснолицый и бодрый, несмотря на вчерашние возлияния, перебирал перепачканные бумаги. Увидев мой озабоченный вид, он хмыкнул:

— Ну, Браун? Опять что–то стряслось?

— Господин оберфельдфебель, мы подвели вас! — начал я с искренним, насколько это было возможно, огорчением. — Машина не заводится. Келлер копался, говорит, то ли топливный насос замерз, то ли с зажиганием беда. Нам нужен механик, не могли бы вы помочь? Мы очень торопимся…

Мюллер покрутил головой, но злости на его лице не было. Вчерашний коньяк сделал свое дело.

— Успокойся, юноша. Не первая и не последняя машина, которая встает в этой проклятой России. У нас свои механики есть в гараже. Я скажу, пусть посмотрят. А пока идите в столовую, позавтракайте. Талоны на питание возьмите у Дирка — скажите, я разрешил.

— Большое спасибо, господин оберфельдфебель! Вы нас выручаете!

— Пустяки, пустяки, — буркнул Мюллер, возвращаясь к своим заляпанным бумагам.

Гефрайтер Дирк встретил меня приветливой улыбкой, покуривая папиросу «Казбек».

— А, Браун, мне уже донесли о вашей беде. Задерживаетесь? — спросил он, и в его голосе звучала не формальность, а что–то вроде участия.

— Да, к сожалению. Машина капризничает.