Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

Дирк отложил перо, снял очки и протер переносицу. Его взгляд стал менее колючим.

— Пустяки. Работа у меня такая — всем помогать. Садитесь, Браун. Что–то случилось?

Я осторожно присел на краешек стула напротив, положив ранец на колени.

— Ничего особенного. Просто… смотрю на вас, на ваш порядок здесь, на вашу работу, и понимаю, что это — настоящая служба. Я мечтаю о четкой и ясной штабной работе. А не о фронтовой грязи и неразберихе, в которой я сейчас, увы, вынужден, крутиться. — Я вздохнул, изображая юношескую тоску. Затем, как бы невзначай, открыл ранец и вытащил оттуда картонную пачку папирос «Казбек» с узнаваемым силуэтом всадника на этикетке. Положил ее на край стола. — Нашел сегодня в одном опустевшем доме. Я, как вы, наверное, заметили, не курю. А вам, господин гефрайтер, для работы, для концентрации, думаю, пригодится. Говорят, русский табак крепкий, но ароматный.

Дирк уставился на пачку. В его глазах вспыхнула жадная искорка. Он молча взял папиросы, понюхал, не вскрывая, и неожиданно улыбнулся — сухо, по–стариковски.

— Я слышал про эти папиросы… «Казбек»… Знакомый говорил, что это не то дерьмо, что нам выдают. Спасибо, оберфенрих. Вы… не похожи на большинство ваших ровесников. Те только и жаждут кинуться в бой, за орденами. А вы — о порядке думаете.

Он быстро, ловкими движениями вскрыл пачку, достал папиросу, прикурил от лампы и затянулся с таким наслаждением, что его худое лицо на мгновение помолодело. Дым, густой и пряный, заполнил пространство между нами.

— Вы правы, молодой человек, — заговорил он, уже без прежней официальности. — Штаб — это мозг армии. А мозг должен работать в чистоте и порядке. Я еще при кайзере служил канцеляристом, я знаю, как должно быть!

Похоже, что «старине Дирку» давно хотелось выговориться перед кем–то «понимающим» — из него хлынул такой словесный поток, словно прорвало плотину на горной реке. Он жаловался на глупость коменданта, на груз бумажной работы, на безграмотность молодых офицеров, которые не могут толково составить рапорт. Я кивал, вставлял короткие, почтительные реплики: «Неужели?», «Вот это да!», «Совершенно с вами согласен, господин гефрайтер». А сам ловил каждое слово, выуживая крупицы информации. Выяснилось, что служащие комендатуры жили на третьем этаже, а по второму, где находился музыкальный салон, им было «ходить не рекомендовано» — там готовили помещение для важной встречи. Что дежурства охраны сменялись в шесть утра, два часа дня и десять вечера. Что комендант, майор какого–то тылового полка, человек нервный и мнительный, панически боится диверсантов. Что фон Бок и Гудериан — да, это правда — должны были приехать еще сегодня утром, но из–за каких–то задержек на фронте их визит переносился уже дважды.

Почтительно выслушав весь этот «словесный понос», я встал и вежливо испросил разрешения идти на отдых. Гефрайтер милостивым жестом отпустил меня. Перед тем как уйти, я повернулся к Гансу, который уже проснулся и с интересом слушал наш разговор.

— А это тебе, солдат, — сказал я, доставая из ранца шелковый платок нежного, бирюзового цвета с вышитым цветочным узором по краю. — Нашел в городе. Думаю, твоей девушке дома будет приятно получить такой сувенир из России. Или сестре.

Ганс покраснел до корней волос, взял платок с благоговением, как святыню.

— О–о–о… Данке шён, господин оберфенрих! Данке! У меня… у меня как раз невеста в Дрездене. Она будет так рада!

— Не за что, — улыбнулся я этому мелкому немчику, хотя мне очень хотелось до хруста сжать его тонкую цыплячью шейку. Ишь ты, невеста у него… А он, мразь, приперся в мою страну, чтобы грабить и убивать.

Покинув канцелярию, я направился к «кабинету» Мюллера. Как мне сказал Дирк, помощник коменданта разместился в бывшей кладовке, где до войны хранили постельное бельё. Дверь в каморку была слегка приоткрыта,оттуда лился свет и слышалось какое–то подозрительное сопение. Я постучал.

— Войдите! — после длинной паузы, сопровождаемой скрипом мебели и шуршанием одежды, прогремел знакомый голос.

Мюллер сидел за небольшим столом, заваленном бумагами, прямо на которых красовалась бутылка шнапса и тарелка с объедками. Его одутловатое лицо было раскрасневшимся. Увидев меня, он кивнул.

— А, Браун. Ну, садитесь. Пришли за советом по использованию… э–э–э… бытовых предметов?

Я тщательно закрыл дверь и вытащил из ранца свои главные козыри: бутылку коньяка «Юбилейный» с яркой этикеткой, и две плитки шоколада в золотой фольге.

— Господин оберфельдфебель, разрешите от чистого сердца и в знак благодарности за ваше гостеприимство, вручить вам этот скромный подарок. Без вас здесь, в этом хаосе, нам было бы совсем тяжко. Вы — как каменная глыба, о которую разбиваются все невзгоды.

Лесть была густой, как патока, но Мюллер ее проглотил, даже не поперхнувшись. Его маленькие глазки загорелись при виде подношения. Он взял бутылку, покрутил ее в руках, попытался прочитать буквы на этикетке, но не преуспел в этом. Тогда он ловко откупорил коньяк, понюхал и удовлетворенно крякнул.

— О! Это какой–то русский бренди? Пахнет неплохо! — Он достал из ящика стола две граненых стопочки, налил в каждую по доброй порции, грамм по пятьдесят. — Это уже уровень, Браун, уровень! Шнапс — это для черни. А это… это для понимающих. Присаживайтесь, юноша. Прозит!

— За победу! За нашу победу! — сказал я, чокнувшись и, сделав небольшой глоток, растер напиток языком по нёбу, как полагалось. Коньяк был действительно хорош, мягкий, не обжигающий горло, оставляющий послевкусие дуба и миндаля. Мюллер, на словах корчащий из себя знатока, выпил драгоценное творение ереванских мастеров залпом, словно дешевую водку, закусил шоколадом, откусывая прямо от плитки, и тут же снова налил.

Тут я понял, что Мюллер — просто алкаш, которому остро не хватало собутыльника. Употребление горячительного стало катализатором для словесного потока, аналогичного «струе», извергнутой на меня «стариной Дирком». Получалось, что я выступаю настоящим психоаналитиком для этих мелких фашистских гадов, страдающих от отсутствия общения. Только, в отличие от гефрайтера, Мюллер не жаловался, а хвастался. Как я догадался — мнимыми подвигами. Он «в лицах» рассказал, как во время Польской кампании лично взял в плен десяток польских улан. Затем, путая детали и сбиваясь, начал рассказывать длинную историю о «покорении» какой–то «русской крепости», в которой с трудом угадывался приграничный ДОТ «Линии Молотова».

Я слушал, поддакивал, незаметно подливал, сам только пригубливая свою стопку. А потом, когда Мюллер был уже достаточно «разогрет», осторожно направил разговор в нужное русло.

— Вы знаете, господин оберфельдфебель, я сегодня, когда разгружал мебель в салоне, подумал: высшее начальство оценит такую подготовку?

— Оценит, не оценит… Насрать на них! — Мюллер махнул рукой с зажатой в ней стопкой, пролив на себя коньяк. — Они приедут, потреплются, кофейку выпьют и умотают. Как будто нельзя было по телефону всё обсудить! А нам тут расхлебывай — усиление охраны по всему городу и лишняя головная боль комендатуре. Совещание–то уже второй раз переносят. Должно было быть сегодня, потом перенесли на пять вечера завтра, теперь на два часа дня назначили. Чтобы успеть до темноты, видимо, разъехаться! — оберфельдфебель залпом выпил коньяк и в сердцах грохнул стопкой об стол, окончательно изгваздав лежащие там бумаги.

Сердце екнуло. Время изменилось. Это была критически важная информация.

— В два? В музыкальном салоне? — уточнил я как можно небрежнее.

— Ага. Там уже мебель поставили, флаги повесили. И полностью закрыли вход на второй этаж, там теперь на лестнице постоянно два автоматчика дежурят. Как будто русские диверсанты через все кордоны прорвутся прямо к ним! — Он фыркнул, выражая презрение к излишней, на его взгляд, бдительности. — А ведь на втором этаже множество комнат, где комендатура могла разместить своих сотрудников. Сейчас мои люди сидят на первом этаже по два–три человека в одном помещении.