Битва за Москву (СИ) - Махров Алексей

— Ну, бывает, — Дирк быстро выписал талоны на питание. — На, держи. Сразу на завтрак, обед и ужин. Мало ли как там с ремонтом пойдет. Чтобы не бегать каждый раз. Ганс, после завтрака проводи оберфенриха и его водителя в гараж.

Ганс, почему–то сияющий от радости, вскочил из–за стола. Под воротником его мундира я вдруг заметил бирюзовый уголок подаренного накануне платка. Вот тебе раз — он соврал, выходит, насчет девушки в Дрездене.

Теперь нужно было вернуться к Валуеву и войти в здание с «инструментами». Петя ждал меня у своей «неисправной» «Шкоды», держа в руке брезентовый ранец. Только теперь в нем лежали пистолеты, патроны и плоские, брикеты взрывчатки, завернутые в вощеную бумагу.

Мы подошли к посту у арки.

— Застряли? — с сочувствием спросил один из караульных.

— Похоже на то, — криво усмехнулся Валуев.

— Келлер, если вы тут надолго задержитесь — приходи вечером в котельную! Я тебя еще на десять марок облегчу! — со смехом сказал второй караульный.

— Да пошел ты, Штюрмер! — в тон ему ответил Петя, — еще кто кого облегчит! Мне вчера просто не повезло!

Теперь заржали уже все солдаты на посту. На ранец в руках у Валуева никто даже не взглянул.

— Идите жрать, камрады! А то завтрак через полчаса заканчивается, — посоветовал унтер–офицер. — Лысый опять какую–то мерзость приготовил, но брюхо набьете. Только постарайтесь потом по коридорам попусту не шляться — у коменданта сегодня нервы на взводе — большое начальство едет.

— Постараемся не отсвечивать, — сказал я и первым пошел к служебному входу.

Валуев последовал за мной, звонко цокая подковками на подошвах сапог по брусчатке двора. Мы снова были внутри. Но теперь все было иначе. Мы прошли через систему. Нас узнавали в лицо. Нам доверяли. Мы стали своими.

Операция вступила в активную стадию.

Глава 22

19 декабря 1941 года

Утро

Бледное холодное солнце заглядывало в узкий коридор перед спуском в подвал гостиницы «Москва», почти не разгоняя царящий здесь полумрак. Стены служебного хода были покрыты трещинами и лоскутами отвалившейся краски — совсем не похоже на верхние этажи, украшенные лепниной и ковровыми дорожками. Воздух здесь стоял спертый, насыщенный запахами сапожной ваксы и мази от натоптышей. Судя по черным отпечаткам на полу, это место солдаты комендатуры использовали для чистки обуви. Из–за обитой дерматином двери в конце коридора доносился приглушенный гул голосов и лязг жестяной посуды — немцы изволили трапезничать в солдатской столовой.

Мы с Петей быстро рассовали по карманам оружие и патроны — я сунул в левый карман «Вальтер Р38», а Петя забрал привычный «ТТ» и «Наган» с глушителем. Теперь у каждого из нас было по три ствола — включая «штатные» «Парабеллумы».

— Итак, пионер, резюмируем, — сказал Петя, почти не шевеля губами. — Прямой проход на второй этаж закрыт. Вариант проникновения номер один — отправляется в топку. Но у нас внезапно появился вариант номер два…

— Да, дымоход, — так же тихо отозвался я. — Камин в том салоне явно не топили со времен последнего губернаторского бала. Но труба скорее всего осталась на месте. И идет со второго этажа на крышу. Значит, на третьем этаже, в помещении прямо над салоном, прикрытом какими–то фальшпанелями, мы можем найти кирпичную трубу, кладку которой попробуем расковырять. Даже если спуститься по дымовому каналу вниз не получится — то, как минимум — попытаемся спустить вниз «гостинец». Десять килограммов тротила разнесут половину этажа и уж точно нарушат спокойное течение совещания генералов.

— Логично, — Петя едва заметно кивнул. — Значит, тогда сейчас идем наверх, на третий этаж. Если спросят зачем — скажем, что забыли какие–нибудь вещи в спальне. Но для работы с кирпичом нужен инструмент. Что–то типа ломика. И веревка, чтобы спуститься по дымоходу.

— Ты вчера в котельной что–нибудь подходящее видел?

— Там много всякого интересного было, в том числе и пара ящиков с какими–то слесарными и столярными инструментами. Я схожу после завтрака, покурю с фрицами, пожалуюсь на жизнь и «одолжу» на время необходимое. Ты же, тем временем, наверх. Проверь помещения. Главное — разберись, в какой комнате спрятана труба.

— Договорились, — сказал я, чувствуя, как меня наполняет знакомое чувство предбоевого состояния — холодная сосредоточенность.

Мы толкнули тяжелую дверь и спустились по скользким каменным ступеням в подвал. Столовая предстала в своем обычном, унылом виде: длинное, низкое помещение с почерневшими от времени и копоти стенами, заставленное грубыми столами. Смердело подгорелой овсяной кашей, цикориевым эрзац–кофе и немытыми телами. Человек тридцать солдат и унтеров молча, с апатичными лицами, поглощали свой завтрак. Мы получили от лысого повара свои порции и пристроились в дальнем углу.

И тут Петя включил своего «Келлера».

— Ой–ой–ой! Да тут, я погляжу, не каша, а самая натуральная шпатлевка! — заголосил он на весь подвал, растягивая слова мягким швабским говорком. — Я, конечно, не штукатур, но, по–моему, этой массой можно стены выравнивать! Или сапоги клеить!

Несколько солдат хмыкнули. Унтер со шрамом на щеке криво усмехнулся.

— Завали, Келлер, и жри, что дают. А то наш кулинар — парень с юмором, в следующий раз пеплом из печки приправит.

— Да я не против! — заливисто заржал Петя, с видимым, наигранным аппетитом впихивая в себя безвкусную массу. — Пепла в России, я смотрю, больше, чем соли!

Его громкий, простодушный хохот, и последовавший за этим новый поток тупых, соленых солдатских шуточек постепенно растопил лед унылого утреннего молчания. Фрицы стали подсаживаться поближе. А Валуев небрежно сыпал дурацкими прибаутками, виртуозно отыгрывая роль безобидного дурачка–силача.

Я же сидел напротив, отрешенно ковыряя кашу, изображая молодого офицера, угодившего в солдатский сортир. Но краем глаза я фиксировал реакцию немчуры: кто смеется, кто просто тупо лыбится, кто нервно теребит ложку, кто смотрит в пустоту. Петя, доскоблив миску, шумно встал, и потянулся так, что кости хрустнули.

— Ну, я, пожалуй, пойду, господин оберфенрих, навещу своих новых камрадов в котельной. Перекурим малость.

— Только чтобы к восьми был у машины, Келлер, — отрезал я с подобающей строгостью.

— Будьте уверены! — Петя щелкнул каблуками с таким комичным усердием, что вокруг снова пробежал смешок, и, размахивая руками, как прусский гвардеец на параде, комично заковылял к дальнему выходу из столовки, ведущему в котельную.

Я, выждав пару минут, неспешно поднялся, закинул на плечо ранец со взрывчаткой и направился к лестнице. Моя цель была наверху.

Третий этаж «Москвы» в утренние часы напоминал опустевшие казармы. Длинные, слабо освещенные, пустые коридоры, с вереницей одинаковых дверей — большинство обитателей уже разбрелись по своим служебным делам.

Я прошел по коридору, мысленно прикидывая планировку. Музыкальный салон находился в центре здания, прямо над главным входом. Мне была нужна комната прямо над ним. Проблема была в отсутствии окон — было трудно сориентироваться, пришлось отсчитывать шаги от служебной лестницы.

Дверь искомого номера ничем не отличалась от соседних — та же темная древесина, такая же фарфоровая ручка. Я осторожно надавил на нее, потом энергично подергал. Заперто на ключ. Я приложил ухо к холодному, шершавому полотну. Из–за него не доносилось ни звука — ни храпа, ни шагов, ни шороха. Глухая, мертвая тишина.

Взломать без шума массивную толстую дверь было невозможно. Надо ждать Петю — авось он принесет какой–нибудь инструмент. Я отступил и огляделся. Коридор был пуст. И в этот момент услышал легкие, почти кошачьи шаги сзади. Рука сама по себе нырнула в карман, нащупала рукоять «Браунинга». Спокойствие. Только спокойствие.

— Господин оберфенрих? Фридрих? — донесся за спиной знакомый голос.

Я обернулся. В скупом свете тусклых потолочных светильников на меня смотрел Ганс, конопатый писарь из канцелярии. На его юном лице играла странная, заискивающе–заговорщицкая улыбка. Он был без головного убора, и его светлые, непослушные вихры торчали, как пух цыпленка. В руках он держал какой–то бумажный сверток, покрытый масляными пятнами.