Кубинец. Том II (СИ) - Вязовский Алексей

— Беппе! — прокричал он, и я сразу поверил, что он пьян в дымину. — Открой, дружище! — и добавил по-немецки: — Офне ди тюр!

Через минуту из-за двери послышался приглушённый голос:

— Вы перепутали! Здесь нет никакого Беппе!

— Пардон, сеньор! — рявкнул Карлос. — Спокойной ночи!

Он покачнулся, сделал шаг назад, затем, тяжело переставляя ноги, пошёл через дорогу. Наконец, добрался до второго дома. У меня мелькнула мысль о сторожевых псах, отпускаемых на ночь в свободное плавание, и стало не по себе. Но обошлось. Карлос начал тарабанить в дверь, теперь уже с ещё большим напором, его голос звучал громче, еще более пьяно.

— Беппе, ты где⁈ — прокричал он.

Послышался щелчок отпираемого замка и дверь медленно открылась.

Глава 14

Дальнейшее происходило стремительно, я еле успевал следить за ситуацией. Карлос рванул на себя ручку, и кулак левой руки мелькнул, впечатываясь в лицо открывающего. Дверь, лишенная поддержки изнутри распахнулась настолько резко, что с грохотом ударилась о стену. Карлос, уже с пистолетом в руке, стремительно вломился внутрь. За ним бросились Альфонсо и Гарсия, их шаги гулко отдавались в полутьме прихожей. Бежали они бок о бок, и только перед ступенями крыльца Гарсия пропустил своего спутника. Я последовал за Фунесом и Соней, замыкающим.

Сначала я не различал ничего, кроме смутных очертаний мебели и теней. Свет бил в глаза, и после темной улицы я с трудом различал детали. Но затем, когда Карлос резко повернул налево, указывая пистолетом куда-то в глубину дома и я заметил его. Посреди прихожей, лицом вниз, лежал человек. Белый мужчина, одетый в тёмный домашний халат, с крепко связанными за спиной руками. Он не шевелился.

Я замер на пороге. Ещё не прошло и минуты с того момента, как Карлос дёрнул дверь на себя, а всё уже сделано. Очень быстро и качественно, так что клиент не сможет дернуться даже если захочет. Удивление смешивалось с лёгким чувством нереальности происходящего. Неужели это действительно всё? Так просто?

В прихожую вернулся Гарсия.

— Дом пуст, — тихо произнёс он, обращаясь к Фунесу, который стоял чуть в стороне, внимательно осматривая обстановку. — Больше никого нет.

Напарник кивнул. На его лице промелькнула едва заметная, почти торжествующая улыбка. Он выглядел довольным, даже самоуверенным. Я же, стоявший позади него, тихо вздохнул с облегчением. Словно тяжесть, которую я носил в себе всё это время, на мгновение отступила. Бергер сказала правду.

Соня, до этого момента наблюдавшая за происходящим из тени, шагнула вперёд, ногой перевернула пленника на бок. Тот коротко вскрикнул от неожиданности и боли, голова запрокинулась, и лицо оказалось повёрнутым к нам. Я увидел его: бледное, с отёкшими щеками и мешками под глазами, но при этом странно знакомое. Его взгляд, мутный и испуганный, скользил по нашим лицам, пытаясь понять, что происходит. Лежащий очень походил на пьяного, хотя запаха не чувствовалось.

Соня наклонилась, вглядываясь в его лицо, и на её губах расцвела та самая, странная, почти пугающая улыбка, которую я видел у неё всего несколько раз. Не радостная, не весёлая, а скорее холодная, торжествующая, будто она, наконец, поймала очень хитрую, изворотливую крысу.

— Менгеле, — сказала Соня.

Моё сердце ёкнуло. Доктор Менгеле. Ангел Смерти. Он лежал здесь, перед нами, связанный, беспомощный. Пытался что-то рассмотреть в лице Сони, будто вспоминал, где они виделись. И с него совсем слетели надменность и уверенность, которые я запомнил в момент нашей первой встречи.

Фунес шагнул вперёд. Его голос прозвучал ровно, без единой эмоции.

— Никакой самодеятельности, — сказал он, обращаясь к Соне, но его взгляд скользнул по каждому из нас. — сначала сеньора надо допросить.

Гарсия и Альфонсо быстро подняли Менгеле на ноги. Тот, хоть и пытался сопротивляться, но вяло, только первых пару шагов, а потом просто перебирал ногами, пытаясь успеть за своими конвоирами. Они поволокли его в гостиную, где стояли мягкие кресла. С глухим стуком бросили пленника в одно из них. Менгеле застонал, его тело ударилось о спинку. Но он тут же собрался.

— Мне не очень удобно так сидеть, — произнёс Менгеле первые слова. Ровно, без тени страха, с лёгким акцентом. — Если вы собираетесь меня допрашивать, то свяжите руки впереди. Я так говорить не буду.

Я удивлённо поднял брови. В такой ситуации Менгеле вёл себя очень спокойно. Быстро же он собрался — еще минуту назад я видел растерянного и напуганного субъекта, а сейчас… Ни криков, ни мольбы, ни попыток сопротивления. Лишь холодная, деловая просьба. Нет, это почти приказ. Будто он не жертва, а сторонний наблюдатель, оценивающий происходящее. Или же просто не считает ситуацию слишком опасной. Другой вариант — он внутренне готовился ко всему этому.

Внезапно я почувствовал, как мой живот издал громкое, требовательное урчание. Всегда во время сильных переживаний я ужасно хочу есть, как и сейчас. Я даже смутился. Голод. Такой нелепый и неуместный именно сейчас, но при этом совершенно реальный. Часы напряжения, ожиданий, погони — всё это сказалось. Мне хотелось есть. Боже, как глупо…

Я осторожно вышел из гостиной, стараясь не привлекать к себе внимания. Всё равно Карлосу надо распаковать аппаратуру, проверить, сделать несколько снимков, включить диктофон. Минут десять точно пройдет. Здесь рядом должна быть кухня.

И я не ошибся. В небольшой, но светлой кухне, куда меня привел приятный запах еды, я наткнулся на Альфонсо. Он стоял у открытого холодильника, словно пытался решить, какой сорт колбасы взять.

— Что-нибудь нашёл? — спросил я, обращаясь к нему.

Альфонсо повернулся. На его расслабленном лицо играла лёгкая улыбка.

— Осмотрел здесь всё, — ответил он. — И ничего не нашёл.

— Что, даже колбасы нет? — спросил я, с некоторым разочарованием.

Альфонсо рассмеялся.

— Я другое искал. Здесь полно еды, Луис. Сделай тогда бутерброды на всех. Думаю, быстро мы отсюда не уйдем.

Я ничего не ответил. Открыл холодильник. Перед глазами — мясо, сыр, хлеб, овощи. Натуральное изобилие под лампочкой. У Менгеле всё в порядке с бытом.

Я машинально взял кусок ветчины, положил на стол, отрезал толстый ломоть. Затем достал хлеб и отломил от него кусок. Соединил их — и вдруг понял, что рука зависла.

Будто бутерброд превратился в резину. Воздух в кухне внезапно стал густым, сладким, тошнотворным.

Я смотрел на свою руку и понял, что есть сейчас не могу. Совсем. Бросил бутерброд на стол, и пошел в гостиную. В коридоре стоял Альфонсо.

— Что-то ты быстро.

— Расхотелось, — махнул я рукой. — Может, позже.

Когда я вернулся в гостиную, Фунес уже вёл допрос. Карлос сидел в углу, диктофон тихо жужжал, записывая каждое слово. Фотоаппарат лежал рядом, значит, снимки готовы. Менгеле, которому руки связали впереди, сидел прямо, со спокойным, почти надменным взглядом. Он рассказывал о своей деятельности в Аушвице. И я снова поразился, настолько обыденно выглядят эти звери. Что Эйхман, который походя упомянул, как приказал расстрелять сто сорок тысяч обитателей будапештского гетто, а потом сокрушался, что мадьяры оказались недисциплинированными негодяями, и приказ не выполнили. Что этот… даже не знаю, как его назвать.

Я замер на пороге, слушая голос Менгеле, и чувствовал, как внутри меня всё сжимается. Он говорил о своих «обязанностях», о «необходимости поддержания порядка», о «научных изысканиях». И ни в одном его слове не было и тени раскаяния.

— О ком там жалеть? — произнёс он, когда Соня спросила об уничтожении узников «цыганского лагеря». — Я только приказал облегчить им страдания. В этом заключалась моя служба.

Менгеле не переживал никаких эмоций. Он говорил о смерти тысяч людей, словно о статистике, о числах, не имеющих никакого отношения к реальным жизням. Всё человеческое в нём давно умерло.

Соня, сидевшая напротив Менгеле, задала следующий вопрос: