Отступление (СИ) - Градов Константин

— Держишь дорогу. — Я постучал носком сапога по колее. — Затем, чтоб германец, ежели переправится справа, не прошёл по ней нам во фланг посуху. Условие тебе такое: пойдёт по дороге сила, какой тебе не сдержать, — не сдерживай. Задержи и сымайся к своим. Старший — ты, за тебя — Акимов. Места сбора — красная крыша та, у околицы, первое; ветряк за огородами — второе. Запас — свой.

— А ежели, — начал Прошка и осёкся, — ежели сдерживать ещё можно, а по условию уже пора?

Хороший был вопрос. Я его в нём и растил.

— Тогда думай сам. — Я поглядел на него в упор. — Затем тебе условие и дадено, чтоб думать. Ошибёшься в одну сторону — положишь расчёт зря. В другую — пустишь германца, куда не надо. Обе цены твои. Я тебе тут не советчик — меня тут не будет.

Он это принял тяжело, как принимают не власть, а вес. Так же тяжело, как принял ефрейторскую нашивку в апреле, когда понял, что за его ошибку заплатит уже не он один.

Михееву я дал не участок, а промежуток — самое трудное. Середину, где пулемёта не было и не могло быть, где стояла жидкая цепь необученных из пополнения и где рубеж рвался на две половины. И связь с соседом справа — с Ремизовым.

— Твоё — не стрелять. — Я тронул его книжку в руке. — Твоё — чтоб знали. Чтоб от Зотова до Прошки весть шла, и от нас к соседу, и от соседа к нам. Провод порвут — пусти людей. Люди потеряются — пусти по двое. Тут у меня глаз нет. Тут будут твои.

— По связкам распишу, — сказал он. — И полоски дам, кому надо. Три штуки — Зотову, Прошке да старшему середины.

Сибиряка я оставил при себе — глазами. Ему одному я не назначил, что держать. Ему я назначил смотреть: за реку, за колено, за чужой берег выше по течению, где Зотов кончался, а сосед начинался, — тот самый край, где не видно.

Разложил я всё это скоро, минут в двадцать, устно, без бумаги, кроме михеевских полосок. Приказ вышел короткий: что держишь, ради чего, когда не нужен, кто за тебя, куда сходиться, куда путь, куда раненых, где твой запас. Семь вещей на каждый рот. Я их не расписывал по-книжному — я их называл, как называют дорогу тому, кто пойдёт по ней ночью: коротко, чтоб запомнил, и дважды то, что важно.

И одного я в этот приказ не вписал нарочно. Себя. Ни разу я не сказал: а не выйдет — сходитесь ко мне. Раньше я так говорил всегда — я был у роты и центром, и последним местом сбора, куда стекались, если всё прочее пропало. Теперь я этого не сказал. Пропаду я — и рота, привыкшая стекаться ко мне, станет в поле и будет ждать того, кого нет. Пусть лучше на каждом краю знают, к кому идти, если меня нет, — а меня может не стать в первую же минуту, как не стало Журавлёва, который один нёс то, что знал один.

— Всё? — спросил Лагунов.

— Всё, — сказал я. — Расходись по местам. И запомни, кто за тебя. Не мне запомни — себе.

С Ремизовым мы сошлись на стыке — там, где мой край справа кончался и его начинался, у брода через приток, что впадал в реку между нашими участками.

Я его узнал по темляку. Анненский, красный с золотом, «За храбрость», он висел у него на шашке ещё в апреле, на том учении, где мы сидели за одной партой и спорили о приказе. Тогда он был капитан при полной роте, седой, плотный, уверенный в своём, как бывают уверены те, кто двадцать лет делал одно дело и делал его хорошо. Теперь рота его была не рота. В тот майский день, когда вал снёс сосед справа, — тот полк, что перестал существовать в один день, — Ремизов из-под этого выбрался, вывел, что вывел, и теперь под ним стояли остатки трёх разных частей, чужие ему люди, которых он знал третьи сутки.

Он не приехал ко мне учиться. Это я понял сразу и был этому рад — соломенных чучел, приходящих кланяться моей мудрости, я навидался в чужих книжках про войну, а на войне их не встречал. Ремизов приехал делить стык — то же, что делал я, только со своего краю.

— Северцев, — сказал он и подал руку. Руку он подал крепко, а глядел, договаривая, не на меня — за реку, в пойму, туда, где брод. Такая у него была манера: говорит с тобой, а смотрит в поле, будто оттуда придёт то, о чём речь, и он не хочет пропустить.

Мы прошли стык вместе. Я показал ему свой край, он мне — свой. И скоро стало видно, что делаем мы одно, а по-разному.

Я растянул своих тонко и разнёс далеко, дав каждой горсти жить своим умом. Он собрал своих плотнее — в кулак, в две деревни, оставив между ними и между собой и мною пустые версты, которые не держал никто.

— Широко у вас. — Он повёл глазами по моему берегу, от точки к точке, считая пустоту между ними. — Промеж ваших точек рота пройдёт и не заметит.

— А у вас, — отозвался я, — промеж деревень целый батальон пройдёт. Только не заметите уже вы.

Он не обиделся. Он был не из тех, кого задевает верное слово.

— Замечу. — Он не спорил, а рассуждал, как рассуждают о деле. — Я держу так, чтоб замечать. У меня люди чужие, третий день их знаю. Растяни я их, как вы, — они у меня к вечеру растекутся по кустам, и я их не соберу. Плотно стоят — я их вижу. Вижу — держу. А ваши, — он повёл рукой вдоль моего тонкого края, — ваши хороши, покуда они ваши. Покуда каждый знает своё место и своего старшего. У меня таких нет. У меня есть сто человек, которых надо не потерять, а не сто, которым можно доверить.

Тут он был прав, и я это слышал. Тонкий мой порядок держался на Зотове, на Прошке, на Михееве — на людях, которых я растил год и которым мог отдать не место, а решение. Ремизову растить было некогда и некого. Ему достались чужие остатки, и с ними его плотный кулак был не глупостью, а единственным, что работало. Соберёшь — удержишь. Растянешь — потеряешь.

Я показал ему то, что было легко принять. Два места сбора на каждый его пункт — по приметам, не по карте. Разнести боезапас, не держать на одной подводе. Он принял и то, и другое — не как открытие, а как дельное, что и сам бы завёл, дойди руки.

— Резон. — Он повёл подбородком на подводу у плетня, гружённую ящиками. — На одну класть — германцу подарок. Разнесу.

А потом я дошёл до третьего — до приказа по условию. До того, что младшему надо дать не только место и задачу, но и право уйти самому, когда задача потеряла смысл: прошла последняя батарея, исчез сосед, перерезали дорогу раненым. Не ждать посыльного, которого убьют по дороге. Толковать признаки и решать.

И тут он остановился. Не вспылил — остановился, как останавливается тот, кто дошёл до края, за который не пойдёт.

— Нет. — Голос у него не поднялся, а сел твёрже. — Этого не дам.

— Отчего?

Он повернулся ко мне и первый раз за весь разговор поглядел не в поле — на меня.

— Оттого, что признак всякий толкует по себе. — Он опять глядел не на меня — за реку, в пойму. — Дай младшему право уйти по признаку — и признак сыщется у всякого, кому под огнём стало страшно. Один увидит, что сосед исчез, а сосед просто прилёг переждать. Другой сочтёт, что дорогу раненым перерезали, а её перерезали на полчаса. Третий увидит то, что хочет, — живому хочется жить. Вы даёте им глаза. А у страха, Северцев, глаза без вас разыграются.

Он помолчал, глядя на воду.

— Я лучше буду держать их приказом, покуда приказ доходит. Дойдёт отойти — отойдут. Не дойдёт — постоят лишнего. Лишнее постоять — это я переживу. А толковать признаки я им не позволю. Армия держится не на том, что приказ умён. На том, что приказ исполняют.

Я хотел сказать, что приказ, который не дошёл, уже не приказ, а бумага; что я это видел на дорогах, где люди стояли и ждали слова, которого некому было сказать, и стояли до тех пор, пока их не обходили. Хотел — и не сказал. Дай я условие Прошке — Прошка рассудит верно, я его к тому и растил. Дай он условие своим, чужим, трёхдневным, — и половина уйдёт по первому же дыму, приняв чужой пожар за свою беду, как ушёл в отход тот десяток, что принял горящую чужую кровлю за место сбора.

Спорить дальше было не о чем. Кто из нас угадал — покажет не спор, а тот берег и то, что с него придёт.