Вид с озера Комо - Трижиани Адриана

— Хочу быть рядом с тобой.

— Ты будто мою маму не встречал. На это можно не рассчитывать.

Мы возвращаемся на кухню, где по-прежнему куча женщин. Все оборачиваются на нас.

— Кое-кому нужно освежить помаду, и это не я, — тихонько говорит мама. — Огненное кольцо, — добавляет она, водя по воздуху пальцем вокруг своих губ.

Тут открывается дверь, ведущая в кухню с заднего крыльца. Бейб Биланча толкает ее бедром, потому что в руках держит подарочную коробку из магазина «Нордстром», доверху набитую печеньем, ее фирменными кунжутными хрустяшками.

— Что я пропустила?

Последние парадные блюда отправляются на полку с подписью: «Лучшее». Здесь хранятся посуда и серебро исключительно для воскресных ужинов и торжеств. В основном это сервировочные приборы, унаследованные мамой от бабули Би, ее свекрови, и остатки добра бабушки Монте, разделенного между двумя ее детьми. При дележе наследства Баратт блюда получила сестра отца, Памела. Мама предложила тете Пэм забрать и серебро, но та сказала: «Нет-нет, так хотела мамуля». Хотя бы иногда в нашей семье и правда уважают желания покойного. Куда больше историй про то, как предки бродят неупокоенные в загробном мире, потому что обещанная им дорогая итальянская керамика оказалась в чужих руках. Уж я-то выполню указания дяди Луи и тети Лил в точности как положено.

В Лейк-Комо все неизменно: мы живем, умираем, а те, кто остался, начищают серебро к очередному сборищу. В какой-то степени традиции всегда будут служить мне опорой. Свежий горячий кофе у мамы на кухне успокаивает лучше любых препаратов, созданных многочисленными фармкомпаниями с севера Нью-Джерси. Маме я тоже наливаю чашечку.

— Бери кекс, — предлагает мама, пододвигая ближе тортовницу с лимонным кольцом, от которого отъедена четвертушка. — Не знаю, куда деть все это сладкое. Холодильник в гараже набит под завязку.

Я отрезаю кусочек и пробую.

— Кто его испек?

— Елена Нахманофф. Такой у нее лучше всего получается. И всегда расходится хорошо. — Мама делает глоток. — Ты единственная из моих детей знаешь, какой кофе я люблю.

— Потому что я одна была внимательна. Приходилось. Как положено служанке.

— Ну чего ты. Мой Джои тоже помогает. Да и Конни по-своему.

— Ну да. Мы все равны, — говорю я искренне.

На психотерапии меня научили, что сарказм — это щит, который выставляют тонко чувствующие люди, предвосхищая угрозу. Мне больше ничто не угрожает, можно и доброту проявить.

— Тебе не грустно из-за Бобби и Лизы?

— Нет. И я вернула Бобби кольцо.

— Джузеппина! Ну кто так делает. В будущем деньги еще пригодились бы.

— Да ладно.

— Стараешься, из кожи вон лезешь, а семья только все разбазаривает. Не судьба нам стать богатыми! — причитает мама.

— Не всем же быть Вандербильтами и Рокфеллерами.

— Они-то не итальянцы. Но от богатства я бы не отказалась, — вздыхает мама. — Впрочем, ну вас. Живите как хотите. — Она внимательно разглядывает меня и протягивает мне печенье. — Хорошо выглядишь, Джузеппина.

— Спасибо, мам, ты тоже.

— Италия пошла тебе на пользу.

— Ты должна увидеть Италию, — говорю я маме, беря ее за руку.

— Я подписана на твой Инстаграм. Ловлю любые крохи.

— Нет, я серьезно. В Италии нужно побывать лично. Я ужасно жалею, что мы так и не свозили бабушку Монте. Надо было.

— Доехали до гор Поконо, и то хорошо. Монте и Баратты не искатели приключений.

— Мы знаем толк в странствиях. Мы же иммигранты.

— А что этот Анджело? Грин-карту через тебя получить хочет?

— Мам!

— Ну вот и ответ. Значит, он тебе нравится. Ты счастлива, Джузеппина?

Я откидываюсь назад, оглушенная, словно птица, на полной скорости влетевшая в стеклянную дверь.

— Что такое? Сидишь ошарашенная, будто пощечину получила.

— Ты никогда меня об этом не спрашивала.

— Как так?

— А вот так, — говорю я и задумываюсь. — Да, я счастлива. — Потом вспоминаю доктора Дарлин, советовавшую мне зеркалить вопросы: — А ты счастлива?

— Не знаю. Я в курсе, что мешала счастью своих детей, пусть и не специально. Это я подтолкнула тебя к браку с Бобби Биланчей, чтобы ты всегда оставалась рядом. Когда ребенок уезжает от тебя — и неважно, сколько ему лет, — это как большой палец потерять. Или даже два.

— Я уехала не для того, чтобы тебя расстроить. Я уехала, чтобы повзрослеть. Может, старовата я для этого, но рано или поздно ведь надо, и я рада, что собралась. Я должна была показать тебе, как со мной обращаться.

Мамин настрой тут же сдувается, как суфле (доктор Дарлин заслуживает премии за эту фразу).

— Все нормально, мам, — добавляю я.

— Точно? — переспрашивает она.

— Помнишь попугая бабушки Монте?

— Какого именно? Их было много.

— Оскара Хаммерстайна-четвертого, если не ошибаюсь. Бабушка кормила его свежим салатом с огорода.

— Она всем им давала салат. Терпеть не могу птиц. Они хуже черепах. А бабушка все заводила и заводила. Никто меня не слушает.

— Когда кто-то приходил или уходил, Оскар вопил вслед: «Мерзавец треклятый!» Помнишь?

Мама кивает.

— Тот попугай на всех ругался, кроме меня. А меня он называл золотком.

— Мы думали, это из-за твоих волос. Кудряшки похожи на гнездо.

— Дело не в этом. У Оскара Хаммерстайна уже был домик. Уютная клеточка с видом на сад. Я ему нравилась, вот и все. Не из-за каких-то слов или поступков, он просто чувствовал, кто я.

— Это повод для радости?

— Просто наблюдение. Я не виню тебя за то, что ты не видела, кто я на самом деле. Люди запирают других в клетку, загоняют в рамки какой-то роли в надежде, что те никуда не денутся. Мне пришлось уехать в Италию, чтобы понять, что жизнь должна быть в радость, а не в тягость.

— Но как же долг и жертвенность? Меня с детства учили о них помнить. Да какая теперь разница? Остались только мы с твоим отцом, пара изношенных башмаков внизу шкафа. Никого больше нет. Ни мамы, ни папы, ни Лу, ни Лил. Даже клетка стоит пустая.

— Новое приходит, только если освободить место.

— Неужели?

— Так учил меня твой брат Луи. Изменения порой расчищают дорогу для чего-то чудесного. Разумеется, в жизни бывают и сложности. Но даже среди них есть место радости. Нельзя воспринимать всю жизнь как каторгу. Нужен баланс. Во всем. Секрет итальянцев именно в этом. Вот почему Пизанская башня не падает. Вот почему итальянцы и в восемьдесят занимаются сексом.

— Ну да, как же, — корчит гримасу мама.

— Вот почему порции еды размером с кулак достаточно, чтобы не быть голодным.

— Что, правда?

— Леонардо да Винчи следовал этому правилу, и Микеланджело тоже. Жить надо на полную, но при этом вовремя отставлять бокал и вставать из-за стола.

Мама внимательно смотрит на меня:

— Ты переросла нас, да?

— Тебя утешит, если я скажу, что тосковала по дому в Пир семи рыб?

— Не знаю, в курсе ли ты, но в этом году корюшка досталась Кармине Баратте. Она открыла все окна при минусовой температуре.

— Хоть запах выветрился.

— А вот и нет. Въелся в стены, — качает головой мама.

Я смотрю на маму — она стареет. Как бы мне одновременно и отделяться, и быть рядом, пока можно? Времени осталось немного.

— Ты была отличной мамой.

— Да ну?

— Ты побуждала меня действовать.

— Правда?

— Как раз в меру.

— Думаешь, брат любил меня? — вдруг заливается слезами мама. — Луи было сложно любить, то и дело прибить хотелось.

— Любил, конечно, мам. Он ведь всегда возвращался, когда ты выпускала его с Острова.

— Мы притворялись, будто ничего и не было. И это прекрасно. — Мама смотрит в сторону и улыбается, будто увидела своего брата, пришедшего на воскресный обед. — Вот ведь треклятый мерзавец.

24. Французские тосты по-итальянски

Мама накрывает стол так, будто ждет к завтраку герцога и герцогиню Кембриджских. Серебряные приборы, итальянское кружево ришелье, английский фарфор и французский хрусталь — не иначе как Бриджертоны устроили распродажу старых вещей. После похорон кухня превращается в круглосуточную закусочную, где три раза в день как по расписанию подают еду родным, гостям и всем желающим.