Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Как давно он там не был… Комнаты, должно быть, покрыты слоем пыли, сад зарос. В лучшую свою пору, приехав в отпуск, он первым делом нанимал садовника, парня из местных. Заболев, Уильям и это запустил. По выходным он все еще планировал съездить на берег — так и год прошел. Пора разобрать старье, привести дом в порядок. Пусть ждет, пока они с Генри приедут.

Наклонившись, он поднял с пола скомканный клочок бумаги — записку, брошенную в досаде Сьюзен. Вспомнил, как в первый школьный день мать учила его, вбивала ему в голову номер телефона, чтобы позвонил, если потеряется или еще что-нибудь случится. Он вызубрил номер прежде, чем научился писать свое имя.

И вот я в опасности. Он даже рассмеялся. Однако, попытавшись припомнить номер, обнаружил, что все цифры перепутались, даже насчет кода местности он не был уверен.

Он выбросил клочок бумаги в мусор, но прежде развернул его и прочел запись, сделанную знакомым почерком Сьюзен: 408-327-4891. Выждал — не сотрясет ли его дрожь узнавания, не пробудится ли тоска. Может быть, решимость ослабеет, захочется набрать старый номер? Нет, ничего не случилось. Этот набор цифр не вызывал никаких эмоций.

Они и сами могли бы найти меня, — подумал он, представляя, как мать произносит в трубку «алло», а Сьюзен не отвечает. Хотелось бы знать — хоть однажды, когда в доме родителей посреди ночи дребезжал телефон, мечтали они, молились ли, чтобы это был сын? Что мешало ему все эти годы — упрямство? Гордость? Или неизжитой страх стыда — как бы не отвергли попытку к примирению?

Теперь уже все равно. Чем ближе смерть, тем неотступнее его один нелепый страх: Уильяму было неприятно думать, что некролог завершится словами «родных и близких нет». Что ж это за итог прожитой жизни? Явился ниоткуда и канул без следа.

Генри сел возле кровати, пристроил поднос. Соблазнительные блюда должны возбудить аппетит больного. Макароны, подкрашенные чернилами кальмара; дымящийся бульон; мороженое четырех сортов; крем-брюле. Генри и сам понимал, что закупил всего без меры, перестарался. Еще один симптом овладевшего им страха, попытка удержать соскальзывающего в небытие друга.

А Уильяму все равно. Он и не смотрит на еду. Ухватил Генри за руку, притянул к своей шее, к затвердевшим, выступающим миндалинам.

— Пощупай!

Под колючей щетиной, проступившей на подбородке Уильяма, Генри нащупывает нечто твердое, похожее на камушки.

— Больше стали, да? — спрашивает Уильям.

Генри обтирает руку о штаны, но неприятное ощущение в пальцах остается, они слегка дрожат. Для сравнения погладил свой подбородок — квадратный, ровный.

— Опухоли растут во рту, как сталагмиты, — ворчит Уильям. Он даже не бледный — зеленоватый, губы обметало прозрачно-меловыми волдырями.

Генри привык отмалчиваться, когда Уильям перечисляет новые симптомы. Главное — смотреть ему прямо в глаза и стараться не дрогнуть. Слова утешения просто нелепы, если человек так страдает. Невольно он бросает взгляд в рот Уильяма и позади дальних зубов видит толстый алый нарост. Языком он нервозно ощупывает собственное гладкое небо, проверяет вход в гортань. Пытаясь чем-то занять мысли, соображает, как растут сталагмиты: с пола пещеры или с потолка? В любом случае Уильям прав: когда он говорит, язык все время натыкается на какое-то препятствие, слова вылетают изо рта с шумом и присвистом, будто летучие мыши.

Раньше думалось, смерть — постепенное угасание, а не сотрясающая все тело буря постоянно меняющихся симптомов. За последний месяц кожа Уильяма буквально обвисла на костях. Волосы выпадали целыми прядями. Два дня назад Генри застал больного с расческой в руке: Уильям смотрел на толстый пук волос, застрявших между зубцами, так, словно с каждым волоском он терял год жизни.

— Окажи мне услугу, — пробормотал Уильям и смолк, принялся яростно чесать руку. Поразительно, как он ухитряется добраться до зудящего места, не сорвав трубочки. Рукав двигался вверх-вниз, обнажая тонкие нити мускулов. Уильяму наплевать, что Генри смотрит. Его тело ему вроде бы уже и не принадлежит. Болезнь избавила от застенчивости.

Опустив ладонь на руку больного, Генри пытается остановить это ритмичное движение. Взгляд Уильяма мечется от потолка к окну, потом к двери, сосредотачивается на Генри. Глаза медленно смаргивают.

— Привет, — шепчет Уильям, словно видит его впервые за день. Расправляет перепутавшиеся трубочки, приподымается повыше на подушках, недовольно морщится, закрывает глаза и, похоже, засыпает.

Генри заерзал в кресле. Уильям хотя бы понял, кто рядом? С ним не разберешь. Иногда Уильям забывал о его приходе, но стоит пропустить хоть один вечер — будет попрекать, что совсем покинул больного. То прилив энергии, то обморочная слабость — и снова искорка жизни. Как будто потрескивает старая проводка.

Сейчас он спит. Две армии ведут войну: немногочисленные отряды здоровых клеток погибают под натиском смертоносных чужаков. Они сражаются, уходят в укрытие, перегруппируются, отступают. Неожиданные вспышки энергии — локальная победа над темными силами врага; но те распространяются в крови, как нефтяное пятно на поверхности моря. Достаточно взглянуть на конечности Уильяма, чтобы убедиться в этом: на палочках-ножках торчат округлые, мясистые стопы; кисти неестественно красные, а остальная кожа настолько бледная, что кажется, будто на руках перчатки.

Поднявшись, Генри принимается убирать со стола пластиковые стаканчики. Выключает телевизор, тихо бродит по комнате, складывает полотенца, выбрасывает газеты. Старой ночной рубашкой вытирает раковину и поверхности тумбочек. Самые приятные моменты — когда Уильям спит, а он свободно распоряжается в палате. Можно представить себе, что ухаживаешь за младенцем или собакой, а не за деспотом, который одной ногой стоит в могиле, но все еще предъявляет окружающим немыслимые требования.

Трижды в неделю Генри остается ночевать в палате. Вместе с Уильямом до рассвета смотрит телевизор, они почти не разговаривают. На рассвете, бывает, нужно сбегать на рынок за углом, купить, чего Уильяму вздумается. Приятно проходить в неурочное время по тихим коридорам больницы — ему выдали особый пропуск. Все равно что побывать ночью в опустевшем музее или театре. Медперсонал относится к нему уважительно, словно к своему. У себя дома Генри почти не бывает.

— О-о! — застонал Уильям. Резко приподнялся, задыхаясь, щурясь от света и нащупывая кнопку вызова. Он не сразу замечает присутствие друга.

— Что случилось, Уильям? — Генри бросается к кровати.

Уильям с трудом втягивает в себя воздух. Дрожащей рукой подносит ко рту чашку с водой.

— Когда я сплю, со мной что-то происходит. Не знаю, что. На меня нападает паника, и я просыпаюсь. — Он обхватывает себя за плечи, поплотнее запахивая ночную рубашку. — Промерз до костей.

Генри прикидывается, будто занят уборкой. Делать особо нечего. Он даже попытался оттереть коричневое пятно, въевшееся в краску подоконника.

— Это ведь неудивительно, милый, — бормочет он, оглядываясь через плечо. Широкими взмахами протирает деревянную поверхность, водит тряпку кругами. Уже поздно, он устал, и хочет поскорее уйти. Давно испробованы все способы отвечать на жалобы Уильяма. Не в его силах исцелить болезнь, заговорить ее. Даже сочувствие бессмысленно — он не сострадает Уильяму, а пытается угадать, что бы испытывал на его месте он сам. Но по сто раз на день от него требуют совершить головокружительный прыжок — вообразить немыслимое. Предстоящую смерть невозможно разделить с Уильямом, как друзья делят переживания: неудавшийся роман, депрессию, нервный срыв и прочие проблемы, хорошо знакомые Генри. Это не похоже даже на общую горечь утраты, ведь Уильям умирает, а не оплакивает чью-то смерть. По-видимому, скорбь о самом себе неисчерпаема, она превосходит все чувства, знакомые живым.

Перед ними разверзлась бездна, перейти которую Уильяму предстояло в одиночку. Любовь и забота ничем тут не помогут. Генри научился почти не пугаться при виде того, что творилось с погибающим телом друга, воспринимать странные оттенки кожи, язвы и опухоли как мутацию в фильме ужасов. Все эти страхи пока что не затрагивают его самого, с ним такого случиться не может. Хуже физической разрухи — страхи, опустошающие мозг Уильяма. Сон превратился в кошмар, словно по ночам злые духи похищают разум больного и заставляют его смотреть на вечные муки ада. Генри не хотел заранее узнавать тайны, ведомые мертвым, — как бы они не проросли в его мозгу завязью столь же смертельной болезни. Нельзя приближаться вплотную, соприкосновение со смертью отравит остаток его жизни. Он никогда не избавится от воспоминаний.