Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.

Мне совсем плохо.

Пожалуйста, помоги!

Я не хочу умирать.

Как часто за последние месяцы ему приходилось раздеваться донага перед чужими людьми, которые осматривали его тело, но Уильям все еще избегал последнего унижения — обнажить душу. Впрочем, и так любой дурак догадается, что творится в его сердце. Единственная, кого ему приятно было видеть, — толстая светловолосая медсестра-ирландка. По вечерам она обтирала его спиртом, прохладная влага проникала во все укромные местечки, ее пальцы интимно ощупывали Уильяма, как некогда — пальцы любовников.

А Сьюзен — упряма, она не уступит. Уильям наблюдал, как с каждым визитом в ней нарастает нетерпение. Придется пойти на компромисс, иначе ее последние воспоминания о друге будут отравлены. Не хотелось бы, ведь она и Генри — его душеприказчики.

Она сделала вид, что затягивается, провела пальцем вдоль края белой трубочки, и бумага порвалась. Табак посыпался ей на колени; Сьюзен вскочила, отряхивая с платья коричневые опилки, словно мелких насекомых. Я ее допек, — подумал Уильям, но и эта мысль не доставила ему удовольствия.

— Прости, — выдавил он из себя. — Посиди еще.

Сьюзен нервозно щелкала золотой застежкой на кошельке.

— Я не могу больше притворяться, будто ничего не происходит. Ты мне слишком дорог.

— Я и не притворяюсь, — возразил Уильям.

— Не забывай, я-то знаю, что такое — тяжелая болезнь. Я тоже прошла через это.

Ничего подобного. Уильям страшно злился, когда кто-нибудь утверждал, будто понимает его, поскольку-де и сам в прошлом болел. Живому не понять всю глубину его страданий. Чем располагает Сьюзен? Детскими воспоминаниями? Она не прошла через агонию.

— Ты выздоровела, — попрекнул он ее.

— Может, выздоровеешь и ты.

— Теперь уже нет. Я знаю свое тело. — Не было желания расписывать подробности: ежедневные дозы лекарств превращают внутренности в выгребную яму; дважды в месяц сеансы химиотерапии повергают его во тьму отчаяния. После этих сеансов он несколько дней с ума сходит от злобы и ужаса, не в состоянии отличить грозные симптомы от физиологической реакции. Ясно одно: он погибает.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — сказала Сьюзен. Она снова подошла к больному, погладила по голове, задержала руку на затылке, потом переместила ближе к лицу, попыталась расправить морщины на лбу. Он откинулся на спину и прикрыл глаза. Над кроватью горел свет, и сквозь сомкнутые ресницы пробивался оранжевый круг с черной каймой — словно отблеск заходящего солнца.

Ему было приятно, однако он угадывал за ласковыми прикосновениями скрытую напряженность. Умасливает, прежде чем сообщить дурные вести.

— Что такое? — прошептал он. — Выкладывай.

Сьюзен оставила голову больного в покое, провела пальцем по трубочке, тянувшейся из вены, приблизила губы к его уху.

— Ты бы меня убил, если б я связалась с твоими родителями?

Фу, от нее несет табаком. Уильям вырвал трубочку из ее пальцев — пусть свободно свисает со стойки капельницы.

— Время посещения закончилось, — сказал он, отворачиваясь лицом к стене.

— Но разве это не помогло бы тебе примириться с жизнью?

— Они не имеют никакого отношения к моей жизни! — яростно возразил он. Рванул ворот рубашки, зашелся в кашле, содрогаясь всем телом.

Сьюзен не пыталась помочь ему. Снова села в кресло, плотно сжав колени, скрестив руки, словно защищаясь.

— Что ж, значит, ты здорово обозлишься. Я узнала телефон и на днях позвонила им домой. Ответил женский голос, а я положила трубку. — Сьюзен с трудом перевела дыхание. — Извини. Не следовало говорить.

Дом из камня, потемневшие от засухи холмы, лица родителей — все смерчем закружилось перед глазами Уильяма.

— С чего ты взяла, что это моя мать? — спросил он, цепляясь, за что попало, лишь бы смерч не унес его.

— Наверное, не знаю, — сказала Сьюзен, — но все совпадает: имя, адрес. Я узнавала в справочном бюро.

Уильям вычеркнул родителей из памяти. А они все еще где-то есть, их имена указаны в телефонной книге, им можно позвонить. Он и не думал возвращаться, но вопрос сорвался с его губ:

— Какой у нее голос?

— Как у старухи, пожалуй. Впрочем, она всего-то и сказала «алло». — Сьюзен выудила из кармана сложенный вдвое листок бумаги, показала Уильяму. — Вот телефон. Позвони и сам все выясни.

— Хватит! — оборвал ее Уильям. — Слишком много себе позволяешь.

Свернув бумажку, она уронила комочек на пол.

— Ладно, извини.

— С какой стати все разводят сантименты по поводу своих родителей? — продолжал он, не в силах прекратить разговор.

— Не знаю, у меня были хорошие родители.

— Не все же они одинаковы!

— Да, этого я не учла, — признала Сьюзен. — Правда, извини. — Вернувшись к кровати, она нежно поцеловала его в лоб. — Завтра начнем с чистого листа, честное слово. Придумаю что-нибудь, чтобы позабавить тебя, а не рассердить.

— Есть еще новости? — удивился он. — Расскажи сейчас.

— Потерпи до завтра, — улыбнулась она, стоя уже в дверях. — Любопытство — лишний стимул к жизни.

Он посмотрел ей вслед, потом вызвал санитара и велел унести обед. В коридоре раздавались негромкие звуки, торопливые шаги — посетители покидали больницу. О, если б уйти вслед за ними, всю ночь бродить по улице, как прежде, — только так можно принять новости Сьюзен, смириться с ними. Она хотела как лучше, но Уильям чувствовал себя пленником, прошлое осаждало разум. Черт бы побрал друзей, пытающихся контролировать его умирание! Только он сам вправе решать, что приводить в порядок, а что так и оставить незавершенным. Можете не верить, но он не скучал по родителям, не вспоминал о них даже в пору отчаяния. Давно вычеркнул их из ума и сердца. А может быть, тоска по прошлому была так глубоко схоронена в его душе, что он просто не чувствовал ее? Тени родителей не вторгались даже в его сны.

На немногих сохранившихся фотографиях сходство между Уильямом и членами его семьи почти незаметно. Ничего общего. И в детстве он был крупнее, смуглее, с резкими чертами лица. Родители относились к нему прохладно, словно к сироте, о котором заботятся из чувства долга, а не по любви. Хотя в разлуке впечатления детства оскудели, он помнил: родители по-настоящему любили сестер, а он, исключенный из ближнего круга, оставался чужаком, парией.

А ведь ему по праву принадлежало первое место в семье. Единственный наследник — им продолжится род. 1400 акров земли, которыми семья владела более ста лет, предназначались ему в награду за отцовство. Как будто клочок земли сулит бессмертие… Стоило родителям догадаться, что он — гей, и с тех пор они смотрели отчужденно, словно задаваясь вопросом: откуда он взялся? и когда, наконец, уйдет?

Чем дольше он оставался в родном доме, тем сильнее этот дом давил на него. Все силы уходили на то, чтобы не путаться у родных под ногами. Только во время болезни они обращали на него внимание, ухаживали за ним, а потому болезнь стала желанной. Любовь и болезнь соединились в одно. Любовь и болезнь — не был ли он мечен этим клеймом еще до того, как покинул ферму? Тогда-то он мечтал удрать. Ничего хорошего не выйдет, если искусственно затягивать исчерпавшие себя отношения. Он сбежал прежде, чем родители внушили ему свое представление о сыне — образ, который мог уничтожить его жизнь. И двадцать лет не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений совести.

Уильям дотянулся до стены и снял фотографию дома на берегу. Вот это и есть — родной дом, попытался он убедить себя. Болезнь до такой степени изнурила тело, что из прошлого вспоминалось только, где он бывал, а не каким он был. Фон превратился в главные вехи жизни. Когда-то Уильям возмущался фанатичной приверженностью своих родичей земле, но теперь понимал, как важно ощущение пространства, тем более — пространства, принадлежащего тебе. Помещения, в которых он прежде обитал, проступали с большей отчетливостью, чем любые тела. Только домом он владел по-настоящему, обладал им, обретая в нем убежище.