Вековая грязь - Исии Юка

Сколько бы раз я ни просила говорить в классе только на японском, на мои слова никто не реагировал. Когда я однажды спросила ученика по имени Ананда, как называются по-японски переходные глаголы, он без тени смущения повернулся к Девараджу, спросил что-то на тамильском, затем посмотрел на меня и объявил:

— Тадоки!

— Тадоси, — тут же подсказал Деварадж, явно копируя мою интонацию и манеру речи. Он частенько меня пародировал, а потом сам же глуповато хихикал.

Полуторачасовой урок в такой обстановке показался вечностью.

— Что ж, давайте немного отдохнем, — услышала я собственный голос будто со стороны и со вздохом облегчения вышла из кабинета.

Занятия начинались в половине десятого утра и заканчивались в без пятнадцати шесть часов вечера, а перерывов было всего два, по пятнадцать минут, утром и днем. После полутора часов стояния у доски я чувствовала, что еще один урок не продержусь, к тому же у меня пересохло в горле. Я поплелась в свой кабинет, однако чая на моем столе не оказалось, поэтому я пошла к девушке-секретарю и попросила чаю, та кивнула в ответ и подняла трубку корпоративного телефона. В перерывах чай готовили в комнате отдыха на четвертом этаже, рядовые сотрудники ходили туда сами, а руководителям приносили чашки прямо в их кабинеты. Я тоже считаюсь руководителем, однако гораздо ниже по статусу, чем директора и начальники отделов, поэтому почти всегда приходилось напоминать о том, чтобы мне принесли перекус. На юге Индии чай называют по-английски tea, а кофе здесь готовят не так, как на севере страны, хотя оба варианта очень сладкие.

Девушка положила телефонную трубку и кивнула мне в знак того, что дело улажено, а я вдруг заметила фигурку манэки-нэко [2] мордочкой очень походившую на секретаря. Белая кошка с удивленными глазами сидела на красной подушке, подняв правую лапу, а левой прижимая к животу золотую монету с надписью «Десять миллионов рупий».

Я вспомнила, что новая знакомая из ресторана в Икэбукуро снова написала мне через неделю после приезда в Ченнай: «Тетушка! Из Осаки исчезли все манэки-нэко, и даже та, что стояла перед магазином морской капусты у станции „Синсайбасисудзи“, пропала, а вместо нее теперь стоит какой-то странный слон».

В спешке готовясь к внезапному отъезду, я не читала новостей, однако, приехав в Индию, узнала, что Ченнай и Осака стали городами-побратимами и сразу же в знак дружбы обменяли всех осакских манэки-нэко на фигурки Ганеши. Вот и «Хинду Текнолоджис» приняла участие в обмене: Ганеша, более трех лет охранявший двери в это офисное здание, теперь стоял у телевизора в вестибюле осакской мэрии на втором этаже, а кошачья статуэтка из кофейни при мэрии переместилась к входу в нашу компанию. В соответствии с южноиндийским обычаем, кошке на шею надевают пышную гирлянду из желтых и белых цветов, а на правую лапу, поднятую к морде, вешают браслет из цветков лотоса. Ганеша — индуистское божество, символ богатства и мудрости, приносящий, как говорят, процветание в бизнесе. В Индии его любят настолько, что изображения бога со слоновьей головой можно увидеть в каждой лавке, даже в магазине для мусульман, хотя их религия запрещает идолопоклонство. Поскольку считается, что Ганеша также устраняет все препятствия, он украшает и приборные панели автомобилей, однако в роскошном «лексусе» вице-президента компании стоит очаровательная манэки-нэко на красной подушечке. Водитель полирует кузов до блеска, так что проходящие мимо сотрудники используют машину Картикеяна как зеркало, если нужно поправить прическу. Вице-президент отвечает за прием японских гостей и лично встречает их в аэропорту, поэтому постоянно держит машину с водителем на парковке у офиса, чтобы иметь возможность отвезти важных клиентов на экскурсию или пообедать. Однажды он показал на кошачью фигурку и, очевидно желая похвастать своей дальновидностью, сообщил:

— А ведь она у меня в машине уже давно.

В Японии верят, что манэки-нэко с поднятой правой лапой привлекает деньги, а с левой — клиентов, но в Индии все они начали поднимать обе лапы сразу, будто сами кошки раскрыли объятия для индийцев и с радостью стали частью этой страны.

Что же касается возраста моих учеников, ведущих себя как пятиклассники, то я спросила, сколько им лет, когда дошло до использования японских числительных. Ответы меня удивили: почти всем оказался двадцать один год, кроме двадцатитрехлетнего выпускника магистратуры Муруганандана и двадцатилетнего Вишну, старший брат которого был талантливым программистом и работал в японском филиале другой известной айти-компании.

— Разве здесь обучение в университете меньше четырех лет? — изумилась я.

Тогда мне объяснили, что в Индии родители нередко лгут о возрасте своих отпрысков, чтобы отдать их в детский сад в три года вместо четырех. Многие и в школу поступают в пять лет, а не в шесть. Очевидно, богатые родители хотят, чтобы дети как можно раньше начали учить английский, а вот насчет остальных высказался Вишну, который в первый класс пошел вообще в четыре года.

— Сэнсэй, в младшей школе никто не умеет так! — Он поднял правую руку над головой, согнул ее и ущипнул свое левое ухо. Маленькие дети так сделать не могут, потому что у них короткие ручки и большие головы.

Я смотрела на студентов с недоумением — в Японии такое было попросту невозможно.

— Почему же родителям не терпится отправить детей в школу?

Мой наивный вопрос привел учеников в замешательство.

— Потому что дети раньше начнут работать! — переглянувшись, хором ответили они.

Тут я и узнала горькую правду: в Индии сыновья, пока не заведут свою семью, должны отдавать заработок родителям. Если живут в родительском доме, то отдают всю зарплату. У тех, кто покидает родной город, принято навещать отца с матерью раз в пару месяцев и все равно отдавать им деньги, но за вычетом платы за жилье и карманных расходов. Кроме того, для студентов стало обычным делом собирать дома соседских детей и заниматься репетиторством. Я вспомнила, что рядом со своей квартирой часто видела объявления вроде: «Репетитор — 500 рупий в месяц» — и считала их свидетельством серьезного отношения индийцев к образованию. Однако теперь выяснилось, что это лишь средство дополнительного заработка: студенты университета брали за ежедневные уроки по двум предметам триста рупий с младшеклассников и пятьсот с учеников средней школы и все деньги отдавали родителям. Это прямое отражение желаний родителей и индийской морали, которая гласит: «Мы приложили немало усилий, чтобы ты мог получить образование от начальной школы до университета, так что начинай зарабатывать поскорее», — и я не могу не охать от изумления всякий раз, когда сталкиваюсь с прозорливой рациональностью местных.

Впрочем, охать мне приходится не только поэтому. Для студентов установлено правило: если кто-то из них не может присутствовать на уроке, он должен меня предупредить и назвать уважительную причину. «Мы вчера ехали с отцом на мопеде, увидели на дороге спящую корову и резко свернули. Я ушибся, пойду в больницу». «Отец упал в обморок». «Сегодня младшей сестре прокалывают уши». Слушая эти отговорки, я тоже охала и горестно стонала. Изо всех сил я пыталась навести порядок в классе, но, заметив лысину размером с монету на макушке, пошла к начальнику отдела кадров, и в результате студента, списавшего первую контрольную и продолжавшего из рук вон плохо учиться, уволили.

Я хотела и Девараджа исключить из класса, однако вынуждена была его оставить, потому что он преуспевал в учебе. Он схватывал на лету и хорошо усваивал материал, а даже если не всегда мог сразу вспомнить нужную грамматическую конструкцию, языковое чутье у него было развито больше, чем у остальных. Без него проводить занятия стало бы невозможно.

На уроках я постоянно повторяла «Тихо! Успокойтесь!», но на самом деле студентам часто приходилось обращаться к Девараджу за переводом, и без его пояснений они бы попросту ничего не поняли, поскольку моего знания английского языка откровенно не хватало.