Дженнифер Доннелли - Революция
В тот день цены на хлеб в Париже взлетели до небес, и поползли слухи, что враги стягивают к городу войска. Тысячи возмущенных и испуганных парижан собрались в Пале-Рояле, где Демулен взобрался на стол и призвал всех взяться за оружие и защищать себя и свою свободу. Толпа хлынула на штурм Бастилии — крепости, куда любого могли заточить без суда и следствия, — и разграбила ее арсенал. Это был знак тревожный и недвусмысленный, тут даже безмозглая деревенщина сообразила бы, к чему все идет. Однако король в тот вечер не написал в своем дневнике ни строчки. Я слышала, как королева в смятении рассказывала об этом одной из фрейлин.
В последующие дни мы узнали из газет, что армия оборванцев Демулена захватила Бастилию, и весь Париж, включая бедняков и богачей, праздновал ее падение. Мужчины и женщины — от прачек до герцогинь в шелках — отковыривали камни от стен старой крепости и сбрасывали их с крепостного вала.
Лето продолжалось. Ропот в Париже становился все громче. Рабочие Сент-Антуана, в своих красных «колпаках свободы» и холщовых штанах, длинных и широких, вышли на улицы и принялись нападать на всех, кто одет побогаче. Булочников, у которых не было хлеба, выволакивали из лавок и избивали. Антироялистскую пьесу «Карл IX» встретили стоячей овацией. Старый мир медленно, но верно разваливался, но королю ни разу не пришло в голову, что его королевское величество тоже может погибнуть под обломками.
В августе Ассамблея решила, что дворяне обязаны платить налоги и более не имеют права требовать дань у крестьян: был издан документ под названием «Декларация прав человека и гражданина».
Я впервые об этом услышала, когда заходила в гости к своим. Мы сидели и завтракали. Я рассматривала их по очереди и дивилась, как сильно они изменились: братья порозовели и стали плотными, как гуси. Мать была одета во все чистое и без конца улыбалась. Моя дурная сестрица родила такого же дурного младенца. Каждый из нас вжился в новую роль, и в целом все были довольны. Все, кроме отца. Он вздыхал, ворчал и хотел в Париж — посмотреть, что там сейчас ставят. Хотел снова писать для театра.
Мать сказала ему:
— Нужен тебе Париж — отправляйся один. С какой стати нам переезжать, когда у нас здесь такой кров и такой стол?
— Мясные кролики так же рассуждают, — пробурчал он.
Когда мы допивали кофе, с улицы донеслись крики мальчишек-газетчиков. Отец выбежал купить газету и, едва заглянув в нее, бросился к нам.
— Послушайте! Послушайте! — кричал он, спотыкаясь на бегу. — Мы свободны! Франция свободна!
Мой дядя мастерил шатер для нового балагана.
— От чего это мы свободны? — спросил он.
— От тирании! Ассамблея составила документ, в котором перечислены права человека. Они требуют, чтобы король его признал! — задыхаясь от волнения, отвечал отец. — Там написано… Гэсподи, поверить не могу! Там написано, что у каждого человека есть право на свободу, на собственность и на безопасность. И что никого нельзя угнетать. Все люди равны!
— Тсссс! Нас всех арестуют! Это же измена — такое говорить! — прошипела бабушка.
— Нет, мама, послушай! — возразил отец. — «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Поразительно! Рене, у нас с тобой такие же права, как у короля!
— А что насчет женщин? — спросила тетка. — Они что-нибудь написали о правах женщин?
— Да при чем тут женщины, Лиз! — поморщился отец. — Тут же ясно написано: «Декларация прав че-ло-века!» — Он указал ей на заголовок. — А вот еще, Рене, ты только послушай… Статья третья. «Источником суверенной власти является нация. Никакие учреждения, ни один индивид не могут обладать властью, которая не исходит явно от нации».
— Что это значит? — не поняла тетка.
— Что король правит не по воле Бога, как нам всегда талдычили, а по воле народа. Рене, да прекрати ты стучать молотком! Послушай лучше: статья одиннадцатая, наиважнейшая. «Свободное выражение мыслей и мнений есть одно из драгоценнейших прав человека; посему каждый гражданин может свободно высказываться в устной, письменной или печатной форме».
Он пребывал в большом волнении, и в его глазах стояли слезы.
— Почему вы не ликуете? — спросил он, оглядывая по очереди наши лица. — Почему не плачете от радости? Или не понимаете, что мы теперь можем ставить пьесы, не опасаясь королевских цензоров? Мы можем сочинять и играть все, что пожелаем.
Дядя, вопреки обыкновению, молчал. Он перестал мастерить шатер и смотрел куда-то за окно. Взор его был рассеян и тревожен, словно он видел что-то, чего нам было не разглядеть.
— Рене, неужели и ты не понял? — волновался отец. — Это же начало — начало чего-то замечательного.
Дядя повернулся к нему.
— Верно, Тео, это начало, — кивнул он. — Начало конца.
Я дочитываю запись и бросаю взгляд на очередь. Впереди еще десять человек. Женщина, стоявшая за мной, не выдержала и ушла. Время близится к четырем. Надеюсь, все-таки успею. Я перелистываю страницу, вспоминая, что нам рассказывали о Французской революции в школе. Падение Бастилии — цветочки по сравнению с тем, что будет дальше. Скоро Версаль погрузится в кошмар. Очень скоро. И Алекс окажется в самой его гуще.
30
29 апреля 1795
— Я прячусь, Алекс! — объявил Луи-Шарль. — А ты считай до десяти и ищи меня!
Он выскочил из-под стола, за которым мы ели конфеты, украденные из вазы королевы. Я натянула на лицо маску и стала считать.
Был канун летнего солнцестояния. Для развлечения Луи-Шарля королева устроила маскарад в боскете «Обелиск», у фонтана. Сама она была в костюме Титании. Красавец граф фон Ферзен — в костюме Оберона. Король, утомленный после охоты, отдыхал в своих покоях. Играла музыка. В ветвях деревьев мерцали фонари. Гостям подавали ужин с шампанским, на десерт — мороженое. А потом все стали играть в прятки.
На Луи-Шарле была маска обезьянки. На мне — маска воробья. Я досчитала до десяти и побежала за дофином. Он присел на корточки за розовым кустом, но я притворилась, что не замечаю его. Тогда он помчался дальше, а я медленно шла следом, выкрикивая его имя, заглядывая под камни и сотрясая кусты, словно он мог вывалиться из розового бутона. Он хохотал не прекращая и бежал все дальше, в глубь рощи. Там не было фонарей, и мне пришлось продолжать поиски в лунном свете.
— Луи-Шарль! — звала я, идя по его следу. — Выходите же! Мы ушли слишком далеко. Нужно возвращаться.
Но Луи-Шарль не отвечал.
Я шла дальше по тропинке. Под луной белые статуи светились и казались призраками. Ночной ветер шуршал листьями. Я миновала пруд и заросли белых роз. А потом свернула с тропинки и увидела его — сидящего на скамейке человека в маске волка.