Проблески - Вольф Айрис

После супа Ферри приступил к докладу о гальванических ваннах. Они, дескать, смягчают боли и снижают ревматические воспаления, способствуют кровообращению и тем самым выводу токсинов от обмена веществ. Правда, силу тока, проходящего через тело, следует определять очень осторожно; он не хотел бы сейчас, в присутствии дам, рассказывать, что ему пришлось пережить. В этом месте сестры переглянулись, а господин Раду воспользовался паузой, чтобы обратиться к своей жене. Но Ферри не дал сбить себя с мысли и еще некоторое время разглагольствовал, не заботясь о том, что слушают его только Лев и дама с костылями, и закончил он утверждением, что гальванические ванны, наряду с лечебным массажем, лучшее из всего того, что может предложить это заведение.

Глухой удар. Толчок, сотрясший все его тело. Машину вынесло с дороги, и она, не снижая скорости, ринулась в поле. Салон машины затенился, темные солнца скользнули по стеклам, жесткие стебли ломались, барабанили по обшивке, замедляли ход. Лев, ехавший на пассажирском сиденье рядом с дедом, обернулся, сзади сидели три смеющиеся женщины. Он заткнул себе уши.

За полем находился поселок. Он располагался на крутом утесе, каменно-серые стены, яркие ставни, расписанные орнаментами. Уже смеркалось.

— Давай быстрей! — крикнул Ферри и погнал его с багажом вверх по улице. Лев оглянулся, но женщин не увидел. Они остановились около какого-то дома, дверь открылась сама, но его на пороге как будто что-то удерживало.

Вечерами все ставни, выходившие в сторону озера, полагалось закрывать, это, мол, единственное, за чем он должен следить, сказал дед. Понятно ли ему? И словно по команде — точно одна костяшка домино привела к падению все остальные — ставни закрылись во всех домах по очереди. Лев высунулся наружу, увидел волну закрывающихся ставней и встроил в этот ряд и свое окно. В доме стало темно, Ферри искал выключатель, потом разразились крики.

Кто-то втолкнул Льва в деревянное корыто. Электроды опустились в воду, по его коже побежали мурашки, в глазах возникла вспышка, кто-то приказал: «Спокойно, скоро закончится». На его теле уже образовалась тонкая медная корочка, словно вторая, прилипшая кожа, покрывшая его полностью. Его подняли из воды, он прочно стоял на полу, затвердевший, тяжелый, ему приходилось напрягаться, чтобы согнуть ноги или повернуть голову. Он поднял ладони, насчитал десять медных пальцев, глянул на себя сверху вниз — он блестел, как зеркальное оконное стекло.

Утром Льву потребовалось некоторое время, чтобы стянуть с себя медную кожу из своего сна. Он то и дело проверял свои ладони. В ярком свете ванной ему на какой-то момент почудилась вспышка.

У Ферри была привычка по утрам петь. Он пел, когда мылся, пел, когда одевался, пел, когда закрывал за собой дверь. Первое из сказанного им на пути к главному корпусу было то, что после завтрака он записан на прием к главному врачу.

— И я тоже? — спросил Лев.

— Ну разумеется.

Все вновь собрались за столом. Супружеская пара Раду, Силас (Лев и Ферри между собой называли его «художником») и дама с костылями. Сестры из Кронштадта явились последними. Обеим по двадцать с небольшим, их родство говорило о себе само. У старшей, с серьезным лицом, короткая стрижка, младшая чуть поменьше ростом, с длинными волосами, и она улыбнулась ему, когда сестры усаживались за стол. Никто не перекрестился перед едой. Никто не прочитал молитву. Все приступали к еде, когда хотели, и заканчивали, когда хотели, а главное, ели то, что хотели. Лев ограничился в это первое утро хлебом, намазав его медом. Запивал молоком, водянистым на вкус.

Разговор вращался вокруг визита новоприбывших к главному врачу. Господин Раду авторитетно заверил, что врач очень молодой и что его надо поддерживать. Он советовал новичкам заранее продумать, какие лечебные меры им необходимы. Главный врач, мол, практикует экономный курс, получаешь не больше, чем раньше; само собой разумеется, самое лучшее. Ему, сказал господин Раду, удалось вытребовать для себя и для жены массажи, магнитотерапию, а также травяные ванны. Только его добавление «ежедневно» произвело на слушателей должное впечатление. Господин Раду, кажется, не собирался больше отдавать деду все время, отведенное на разговоры.

Ферри несколько раз пытался перепахать просеку беседы, установившейся за столом. Он попробовал сделать это с темой погоды, потом с недостаточной освещенностью в коридорах, но так и не прорвался на авансцену. Раду завладел всем временем завтрака.

Кого все это вообще не интересовало, так это «художника». У него был такой вид, будто он плохо спал. А может, и его гальванизировали.

Что выражало лицо главного врача, которое заметил Лев? Удивление? Усмешку? Скуку? А еще эта улыбка, заученный, привычный жест, нечто среднее между «входите» и «убирайтесь». Он предстал весь в белом. Белые брюки, белый верх, белый халат. Лев еще никогда не бывал у врача. У него колотилось сердце, он не знал, куда себя девать. Помещение, если не считать растение, безотлагательно требующее полива, не имело ничего лишнего; на письменном столе рядом с журналами и книгами стояла пишущая машинка. На стене висел портрет Чаушеску.

— Давай садись, — сказал врач, и Лев присел на кушетку. Его голые ноги тотчас прилипли к ней. Без дальнейших вопросов врач начал осматривать Льва. Заглядывал ему в уши, прослушивал сердце, смотрел горло, светил в глаза. Еще никто ни разу не заглядывал Льву ни в уши, ни в горло, ни еще куда-либо. Он пытался прочитать имя, вышитое на халате, но буквы не складывались. Покорно закрывал глаза, поднимал руку, поворачивал голову, задирал майку.

— Так больно? — спрашивал врач, нажимая на разные места живота.

Лев отрицательно мотал головой, хотя, конечно, было больно.

— А так?

Лев отвечал решительным «нет».

Поскольку на какое-то время стало тихо, он решил, что обследование закончено. Чаушеску выглядел добрым, отеческим, волосы его блестели, черный костюм контрастировал с сине-желто-красным флагом. Только Лев никогда не мог опознать возносящийся в небо каркас на левой стороне плаката. Его брат Валеа говорил, что эта конструкция изображает прогресс. Неужели прогресс — это строительные леса?

Когда он встал, кушетка издала чавкающий звук. Врач что-то написал на бумажке. Кивком дал понять пациенту, что тот свободен. Лев быстро схватил бумажку и поэтому протянул ее секретарше смятой. Секретарша перенесла содержимое на голубой плотный почти квадратный лист бумаги, сложенный книжечкой.

Ветер был сильный. Цветы склоняли голову почти до земли. Как будто и ветер спрашивал: «А так больно?»

По краям дорожек росли кусты, их отдельные ветки торчали как щупальца. Лев сел на скамейку, положил рядом непрочитанный план лечения, придавил его камнем. Он не уставал удивляться платанам. Как бы они почувствовали себя рядом с елями и пихтами Марамуреша? И что они видели изо дня в день? Гуляющих, бедных, усталых людей.

Кто-то присел рядышком, и, лишь присмотревшись, он понял, что это одна из кронштадтских сестер. У нее были голубые глаза, точнее, голубоватые, к ним примешивалось еще что-то, чего Лев не смог бы назвать. Нос тонкий, немного даже кривоватый, но это ее не портило. В вырезе платья блестела золотая цепочка. Во время общих обедов она была лишь одной из многих людей, которые попадали в поле его зрения. Теперь она сидела рядом, и явление ее красоты поразило его.

— Меня зовут Хелене, но все называют меня просто Лоня.

— А я Леонард, но все говорят просто Лев.

— Как зверь лев, да?

— Да.

Она спросила, можно ли заглянуть в его план лечения, пробежала строчки глазами и снова положила книжечку под камень.

Он вдруг ощутил ее ладонь на своей ноге.

— Посмотри!

По лужайке бежали две белочки — быстрыми, невесомыми прыжками. Оглядевшись, они взобрались на дерево и скрылись в листве. Лев не знал, что его взволновало — то ли вид зверьков, то ли нежное прикосновение к его бедру.