Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

Он прямо перед ними надевает снаряжение, перекидывает винтовку через плечо и говорит:

— Вы лишили меня покоя. Вот уж не думал, что, заказав песню, попаду в такой переплет. Я — Сарьяс-и Субхдам, и другого быть не должно. Если ты тоже Сарьяс-и Субхдам, кто тогда я? А если он — я, то кто тогда ты? Какая такая паскуда все это намутила? Как такое вообще возможно? Мне пора. Пошел охранять страну, понятия при этом не имея, кто вообще отвечает за порядок в этом все более вонючем дерьме. Тут вокруг такой хаос. Вслушайтесь, братья. Дерьмовые пришли времена, вонючие, как ослиная задница. — Он берет винтовку в руки и говорит: — Увидимся в другом месте, не в этой развалюхе. Нам необходимо встретиться снова. Что-то замутилось. Не пойму, что именно. Нужно это перетереть, но в другое время.

— Нас не учили задаваться вопросом, кто мы есть, — отвечает Мухаммад-и Дилшуша. — А стоит задаться, вся жизнь кренится на сторону. Но в конце концов каждый из нас должен осознать смысл своей жизни.

На пути к воротам они пересекают широкий двор, где пахнет печальной осенью, одинокой пожухлой травой. Это место не принадлежит ни природе, ни человеку, оно разодрано между царством людей и царством животных и диких птиц. Сарьяс-и Субхдам Второй садится в свой автомобиль и отдает им честь через окно.

— До новой встречи, друзья. Настает первая ночь моей тревоги о том, кто я такой. Посмотрите, все небо в этих дерьмовых бессмысленных звездах. Друженьки, друг на друга похожи только самые дерьмовые вещи.

Двое молодых людей шагают домой, дорога кажется бесконечной. Мухаммад-и Дилшуша задумчив, что всегда означает одно: он обуян азартом.

— Сарьяс, — говорит он, — это ложь, что люди не похожи друг на друга, чистая ложь. Мы выросли вместе, наши жизни — зеркальные отражения, как будто где-то далеко-далеко кто-то держит в руках идеальную копию нашей жизни. Все, что происходит в нашей жизни, уже произошло на его конце, как будто все наши страдания проистекают от человека, что нас поважнее, того, чья жизнь ни в ком из нас не воплощается сполна. Все наоборот, каждый из нас — малая часть его страдания. Выходит, то, что вещи похожи одна на другую, никакая не дерьмовая бессмыслица.

Сарьяс, явно озадаченный, отводит лохматые волосы с усталого обветренного лица, время от времени останавливается, чтобы завязать шнурки на поношенных белых кроссовках.

— Почему у цветов есть право быть разными, почему каждой птице позволено петь уникальную песнь, а я обязан спрашивать, кто такой Сарьяс-и Субхдам? Кто из нас есть отражение жизни другого?

Мухаммад тихо отвечает, потупив голову:

— Каждый человек имеет право быть уникальным. А сходство нашим жизням придает страдание. Оно сближает, несмотря на все различия.

— А мне страшно: вдруг я просто чья-то тень. Мне страшно: вдруг я, Сарьяс-и Субхдам с моим стеклянным шаром, — лишь тень кого-то живущего в другом месте.

Мухаммад, остановившись, говорит:

— Я имею в виду тысячи, миллионы душ, и никто из нас не знает, откуда пришел и куда идет. Я говорю про тайны, про тяжелый замок, про стену, которая закрывает нам вид на скрытый за нею смысл. С тех пор как я услышал по радио твое имя, я все думаю про осаждающие нас тайны. Может, и невеликие, но они будто огромный замок на наших жизнях. Я имею в виду главную нашу общую беду — мы ничего про себя не знаем. Ни ты, ни я. Кто сказал, что и у Мухаммад-и Дилшуша нет повторения? Кто сказал, что я в один прекрасный день не проснусь и не увижу над собою своего двойника? Кто сказал, что наша суть не в том, что мы постоянно воспроизводим друг друга?

14

Слишком краткой оказалась та ночная встреча двух Сарьясов, они ничего не успели узнать друг про друга. Но теперь, пересказывая вам эту историю, я знаю точно: эта встреча сильно растревожила их обоих.

В магнитофонных записях, которые Сарьяс Второй посылал мне позднее из темной далекой тюрьмы в окаймлении гор, он поведал, какую боль и смятение испытывал на следующий день. Нет, не думайте, что Сарьяс Второй, в отличие от Первого, был удачливым молодым человеком. Единственное, в чем ему повезло, что он был все еще жив. Жизнь — это узел, куда увязано счастье, но развяжи его — и там одно страдание, это рай, составленный из маленьких преисподних, безграничная красота, сотканная из нитей ужасов. Я провел в тюрьме много долгих лет, обдумывая эти важнейшие вопросы, я почти все свое время посвящал их осмыслению. Никогда я не верил в то, что, если из мелких фрагментов собрать большое целое, у него будут те же свойства, что и у крошечных кусочков. Сноп искр не то же, что пламя. Жизнь тоже такова, это набегающий прилив красоты, состоящий из тысяч мелких волн страдания. Вглядитесь, друзья мои и спутники, вглядитесь в море под нами. Разве можно перепутать сущность волны с сущностью моря? Одна волна нам понятна: откуда она пришла и где умрет, но разве мы способны постичь, где начинается океан и где иссякают его воды?

То же самое и с жизнью. Живущий по определению счастливее мертвого, даже если его одолевают мучительные воспоминания, если он стоит на горящем поле и ветер треплет его, точно пугало. Вот нас с вами носит по этому гигантскому непостижимому морю, но мы живы! Из этого моря изгнаны мертвые. Пока мы живы, с нами удача. И пожалуйста, не говорите, как вам надоело это море, не спрашивайте, сколько нам еще в нем дрейфовать. Не спрашивайте, хотя я и превратился в пророка страдания. Не след увязывать наши мелкие судьбы с волшебной музыкой вселенной. Даже если мелодия нашей жизни полна диссонансов, все равно в основе законов бытия лежат красота и величие. В тюрьме я вслушивался не в режущую ухо мелодию своей жизни, а в глубинные гармонии, которые доносятся со всех концов вселенной.

Я знаю, какой это мучительный опыт: вы сели на суденышко, направляющееся на запад, в рай, и тут в одну прекрасную ночь ветер умчал вас неведомо куда, и вот вы уже затеряны в бесконечном море по вине капитана, который плохо знаком с его повадками. Но вы не думайте о том несчастном этапе своей жизни, когда мы затерялись в море, думайте о скрытой мелодии в этом бесконечном ладу, где все соединяется в одно ради сотворения великой гармонии.

Мухаммад-и Дилшуша как никто умел выискивать тонкие незримые нити, связывающие все на свете. Он умел видеть море во всей его совокупности, видеть целостную картину. Мелкие тайны он разгадывал, дабы открыть нечто большее, то, что я называю смыслом нашей эпохи, времен, века, в котором мы живем. Мухаммад-и Дилшуша успел постичь многие тайны. После Курдского восстания [37] он лучше других знал, что стоит за достоинством, честью и уважением, которыми каждый пытается приукрасить свою жизнь. Он познакомился с ведущими контрабандистами, он знал о напускной добродетели их жен и дочерей, он проник в двуличие политиков, которые толклись на своем пятачке, убивая там друг друга. При этом о себе он знал: он слишком хрупок, чтобы участвовать в войне, ведь он сделан из стекла, и одержимость поисками истины не должна превратиться в одержимость стать воином в надежде на перемены.

Сарьяс однажды ночью спросил его:

— Какой смысл узнавать и разгадывать эти тайны, если ты не можешь их ни обнародовать, ни использовать? Чего бы тебе не записать их в толстую книгу, не опубликовать? Вот тогда все ахнут!

— Но я ни в чем не уверен, так про что мне писать в книге? Я даже в твоей тайне не уверен, да и в своей. Кроме того, существуют тайны, которые вообще нельзя записывать, потому что тогда кто-то умрет мучительной смертью. Боюсь я таких тайн, — ответил Мухаммад-и Дилшуша. — Тайны существуют двух видов: те, которые делают мир темнее, а нас ввергают в слепоту, и те, которые ведут нас глубже и дальше. Сарьяс-и Субхдам, сами по себе мелкие тайны не имеют никакой ценности. Ценность имеет смысл, который можно постичь, сложив все тайны воедино.

Как мне кажется, Мухаммад-и Дилшуша был единственным человеком, который мечтал постичь все до конца, было в нем некое неутолимое любопытство. Если он отправлялся на поиски истины, ничто не могло сбить его с пути. И вот он оказался у двери, которую не открыть. Едва он осознал, что любовь может навеки остаться непостижимой и полной тайн, как обрушились все мечты, составлявшие основание его жизни. Обдумывая участь своих сыновей, я думал и об этом тоже. Здесь, на этом суденышке, — а именно от него зависит, выживем мы или погибнем, — готов сказать вслух, что я перед ним в долгу. Он заслужил право быть одним из моих сыновей. Многое из того, что я узнал позднее, так или иначе было связано с его жизнью и смертью.