Последнее гранатовое дерево - Али Бахтияр

— Сарьяс достоин твоего горя и слез, но я должна поведать тебе одну истину, — начала в ту ночь Лавлав. — Ни я, ни Шадарья, да и никто на свете не может поручиться за то, что могила, над которой ты так безысходно рыдал, это могила твоего сына. Музафар-и Субхдам, помимо мальчика, который будет спать там до самого Судного дня, есть другой мальчик, он все еще жив и носит то же имя, Сарьяс-и Субхдам. И сразу проясню одну вещь: никто не знает наверное, который из них твой сын.

То были не обычные слова. Они будто бы извлекли меня из разверстой адской бездны и вознесли в небесную высь, выбросили на берег перед самым утоплением, освободили меня, точно рыбу, от смертоносного крючка. Так я и узнал о существовании другого Сарьяса, который мог быть моим сыном, ребенка, встречи с которым я ждал двадцать один год. Нет, не подумайте, что счастье меня ослепило и что возродившаяся надежда притупила боль в моем сердце. Позже, когда ночь миновала и я сидел, все это обдумывая, у окна, меня вдруг озарило: сколько я ни проживи, отчаяние мое всегда будет соразмерно моей надежде. И в тот же миг я дал зарок никогда не задаваться вопросом, который из них мой сын. Другого выхода не было, и я ни разу не пожалел об этом решении. Сама мысль, что в мире не один Сарьяс, а больше, расширила мои духовные горизонты. Я могу стать отцом всех, кто затерялся на улицах, погиб втуне или все еще не обнаружен. Я стал человеком, который явился из прошлого, чтобы обратиться к тем, у кого нет будущего.

Скажите, как бы вы поступили на моем месте? Выбрали бы одного и отреклись от другого? Нет, друзья мои, вы бы тоже раскрыли объятия обоим сынам. Теперь-то я знаю, что многое потерял, однако и приобрел многое. Всю свою жизнь я прожил со странным представлением, которым мне не стыдно с вами поделиться: если вам кажется, что вы страдаете за весь мир, к вам придет ни с чем не сравнимое счастье. В ту ночь Лавлав-и Спи обняла меня и молвила:

— О несчастный старец, ты потеряешь себя между двумя сыновьями и никогда не узнаешь истины.

А я ей ответил:

— Нет. Аллах судил мне стать отцом, каких еще не было.

Я в тот момент не знал, какой именно я отец. Я этого и сейчас не знаю, но охватившее меня чувство не имело границ. В ту ночь, когда я пришел к Сарьясу на могилу, сердце мне терзала не сама его смерть, а неодолимое молчание, отделявшее меня от места его упокоения. Молчание двух душ, превратившееся в молчание, отделявшее меня от всего живого. Когда я узнал, что в мире живет другой Сарьяс, все встало с ног на голову. Я вновь обрел дар речи, чтобы вести беседы со вселенной и всеми ее созданиями.

В ту ночь я заключил Лавлав в судорожные объятия и сказал:

— Сарьяс не мертв, он не умер бессмысленной смертью, он здесь, он может говорить, может рассказать мне свою историю! Он может бросать камешки в пруд, резвиться у кромки воды, может свернуться клубочком и уснуть в листьях. Есть человек, которому я могу поведать все от начала до конца. А я именно за этим и вернулся — поговорить с тем, кто меня непременно услышит. Итак, в этом мире существует некий Сарьяс, и он меня выслушает. Знаешь ли ты, каково это — знать, что у тебя есть слушатель?

Лавлав-и Спи ответила в изумлении:

— Нет-нет, Сарьяс мертв. Его застрелил посреди базара бестолковый полицейский. Но существует другой парнишка, которого тоже зовут Сарьяс-и Субхдам. Он тоже сирота, и жил он почти так же, как и Сарьяс, вот только он не погиб.

Я выкрикнул:

— Тот, что еще жив, может меня выслушать от имени всех мертвых и высказаться от всеобщего имени. Должна же у живых быть сила кричать от имени мертвых.

Лавлав гневно ответила:

— Никто не имеет права кричать от имени Сарьяса. Где бы он ни находился, не смей смешивать его голос с чужим.

Я ответил прочувствованно:

— Дочь моя, моя Лавлав, как часть нашей жизни заключена в жизни других, так и часть их жизней заключена в нашей. Как наша смерть несет в себе часть всех прочих смертей, так и частичка нашей так или иначе проникает во все остальные.

Несколько тягостных дней на свободе изнурили меня сильнее, чем годы в заточении. Я сказал:

— Лавлав моя, дивная Лавлав, доченька. Я двадцать один год провел в пустыне. Там я понял, что ничто не способно отмежевать человека от этого мира. Сколько ни изгоняй, ни ссылай и даже ни убивай, человек остается частью великого цикла жизни. Я прожил в этом убеждении двадцать один год и не готов сейчас менять свои взгляды. Нужно, чтобы ты поняла: он жив благодаря тебе и мне, как и я благодаря всем вам пережил эти годы в заключении, пережил благодаря пескам, пустыне, небу и ночи. Нет, не сочти меня за свихнувшегося старика — несмотря на мою косматую бороду и спутанные, как у дервиша, волосы, — который в бреду толкует про какие-то там законы вселенной. Я обращаюсь к тебе из места тебе неведомого. Я здесь, чтобы прожить ту часть жизни, которую не прожил он. Лавлав-и Спи, не лишай меня ощущения, что я живу за него. Для меня, в конце концов, два Сарьяса — одно существо, один сын, одно дивное создание, рассеченное жестокой судьбою напополам.

В ночь этой беседы я ничего еще не знал про Сарьяса Второго. Сам не ведал, что я говорю. Лавлав-и Спи мне пояснила, что им ничего не известно про Сарьяса Второго, они его никогда не видели, понятия не имеют, где он живет и чем занимается.

Я столько лет ждал, и ждать снова было вовсе невыносимо.

15

На момент моего освобождения никто уже давно ничего не слышал про Сарьяса Второго. Последним его видел Адам Марджан — в группе измотанных пешмерга перед домом старшего офицера: Сарьяс держал в руках старый советский автомат и смеялся. Видимо, это было во время третьей фазы Курдской гражданской войны, когда стало обычным делом превращать крыльцо партийного военного чиновника в поле боя. Отряды собирались прямо на улице, перед домами политиков, отелями, барами, иногда даже перед борделями, а не на военных базах и не в лагерях. Иными словам, оказывались рядом с тем местом, где в ту ночь выпало ночевать их командиру.

Адам Марджан понятия не имел, чем именно занимается Сарьяс Второй, тем более он не знал, что с ним сталось дальше. Он, как и подобает коммунисту, высказался так:

— Я взял его за руку и посоветовал не ввязываться в войну. «Это не твоя война, — сказал я ему. — Это буржуи дерутся за хлеб, которым мы кормимся. Рабочий класс должен занять иную позицию».

Сарьяс Второй рассмеялся:

— Да мне лишь бы ввязаться в войну, в какую — без разницы, а сейчас только эта и идет. Узнаешь про другие — свисти, я на них тоже пойду.

Адам Марджан расстроенно с ним попрощался:

— Надеюсь, дружище, тебя не убьют.

Сарьяс только фыркнул:

— А я надеюсь, что убьют. Очень на это надеюсь.

То было последнее, что друзья от него услышали.

В один из дней, уже после раскрытия тайны Сарьясов, сестры в белом посадили меня в машину и отвезли в город. Там мы встретили Жино-и Махмали и Адама Марджана, но ни тот ни другой понятия не имели, где искать Сарьяса Второго.

А потом однажды ночью ко мне снова пришел Икрам-и Кев. Он был недоволен буквально всем, сердит на то, что я безответственно повсюду разгуливаю такой длиннобородый и длинноволосый. При всем при том он, как и всегда, излучал покой и всепрощение. Икрам тоже ничего не знал про Сарьяса Второго.

Он мерил мою комнату шагами, от его крупного тела веяло покоем.

— Я все сделаю, буду искать его повсюду, — пообещал он. — Проверю списки на всех базах, что-то в результате да обнаружится.

Ему страшно нравилось делать то, что способно укрепить мою веру в жизнь.

Однажды вечером он вернулся, положил мне ладони на плечи и произнес:

— В этом городе Сарьяса Второго нет. Он уже восемь месяцев в руках врага.

Я впервые услышал слово «враг» в таком смысле: как отсылку одной курдской партии к другой, враждебной [39]. И только тогда понял, сколь серьезна и масштабна эта гражданская война.