Сесилия Холланд - Зима королей
Волки сделали ту же самую ошибку, что и он: они остались там, где было безопасно, на высоте. Они лежали тихо, положив головы на лапы, переводя взгляды с него на кобылу, готовые сожрать его или помереть.
Его желудок бурлил, но мяса было достаточно, чтобы он стоял на ногах. Он поймал кобылу. Она была в лучшем состоянии, чем и Мюртах, и волки, и лягалась, когда он залез на нее. Он махнул на них своим луком и тронулся с места; волки преданно следовали за ним, словно слуги.
Он упорно ехал в сторону долины с цепочкой волков за собой. Однажды они кинулись за ним, но лошадь легко оторвалась галопом, и они остановились почти сразу. Вскоре после полудня он пересек русло высохшего ручья на краю равнины, и волки внезапно повернули назад. Он надеялся, что они что-то поймали, он остановил кобылу и смотрел, как они трусили по холму. Они достигли вершины и бежали там некоторое время, пока не скрылись из виду. Во второй половине дня холод прекратился.
Он ехал через пастбища, днем спал, по ночам охотился. Две ночи он выжидал возле стада, выискивая возможность отбить от него теленка. За это время он подстрелил несколько кроликов, но тощее мясо не удовлетворило его. Он слышал о людях, которые умерли от голода, хотя имели много кроличьего мяса. Ему нужен был жир.
Наконец, глупая, маленькая телка забрела на край стада. Он осторожно приблизился к ней, желая подойти так близко, чтобы срезать с нее сколько-нибудь мяса раньше, чем другие коровы наведут на него пастухов своим мычанием. Телка заметила его и подошла к нему. Она была такой же ручной, как собака. Когда он уводил ее от стада, она послушно пошла, он предположил, что она совсем маленькой потеряла мать и была выкормлена из черпака. Он отвел ее на приличное расстояние, убил, разделал и наелся телятины, пока его не затошнило.
Он упаковал так много мяса от теленка, сколько смог. Пастухи, конечно же, заметят ее исчезновение. По-прежнему передвигаясь по ночам, он снова двинулся к Дублину. В ночь после того, как он убил телку, он проехал вдоль подножия холмов и выехал к огромному частоколу, со рвом и земляными укреплениями — цитадели какого-то большого клана. Он остановился ненадолго, принюхиваясь к торфяному дыму и приглядываясь. Вождь любого клана должен был бы знать Мюртаха-лучника, он мог войти, чтобы посидеть в тепле очага и поболтать.
Чем ближе он подходил к своей собственной земле, тем сильнее ему становилось не по себе. Ему не хотелось натолкнуться на кого-нибудь, кого бы он знал. Он начал узнавать торфяники и холмы, по которым проезжал, даже ночью.
Однажды ему показалось, что кто-то окликнул его по имени. Он дернул кобылу, чтобы она остановилась, и огляделся. Все его тело покрылось потом. Порыв ветра пронесся над ним, и его зазнобило. Но он никого не увидел и больше ничего не слышал и, откинув волосы со лба назад, поехал дальше.
Он подумал о том, как бы выкрасть свою арфу, но когда стал строить план, как это сделать, он понял, насколько смешна вся эта затея. Его ладони зудели по гладкому яблочному дереву, то и дело незваные звуки музыки возникали в его голове. Его уши навострились, вслушиваясь в голос, который будто назвал его имя.
Наконец он повернулся и поскакал на север, в глубь Мифа, прочь отсюда. Мысли о глубоких гленах, деревьях, сплошь поросших зеленым мхом, хранящим до сумерек туманный жар полудня, заполняли его душу чувством безнадежности. Он думал об Од и своих детях. Что бы она ни думала о нем сейчас, это не может быть хорошим. Чем дальше он удалялся от своих краев, тем легче ему ехалось, наконец он повернул на восток и смог отделаться от этих мыслей.
Наступила оттепель — земля стала мягче, на деревьях появились бледные почки. Он размышлял о том, дают ли старшие советы Эгону, рассказывают ли ему, как сеять семена в полях, и когда, какие оставлять под пар, к каким следует вернуться снова, где разместить овец и коров, каких кобылиц надо покрывать и каким жеребцом — это все было трудным делом. Он вспомнил, как ненавистно ему было быть вождем, когда он сам еще был мальчиком и только что вошел в эту роль.
Он зашел слишком далеко на север. За те дни, что он разбивал свои стоянки, он видел некоторых людей и мог определить по их одежде, что он почти уже находился в Ольстере. Идти на восток теперь стало труднее. Эта часть Мифа была полна частоколов и стад, и полей, и он должен был идти медленно, осторожно выбирая свой путь, чтобы обходить их.
Однажды утром, когда он остановился отдохнуть, начался дождь — мягкий, туманный весенний дождь. Полезный для орошения растений. Он завернулся в свои одеяла, натянул их себе на голову и улегся спать; когда много позже полудня он проснулся, одеяла насквозь промокли. Он поймал кобылу и поехал дальше, сам оставшись сухим. Он проехал не более нескольких миль, как очутился между двух холмов, и выехал прямо к морю.
Ветер обрушился на него, словно удар — так что из глаз его потекли слезы. Буруны на поверхности воды казались белыми на фоне бледного песка, а за бурунами поверхность моря была серой и перекатывающейся, с белыми барашками и множеством брызг. Над морем даже не летали чайки — они все гнездились в песке, среди выбеленных обломков дерева и сорняков на высокой линии прилива. Рев и гул прибоя смешивался с пронзительным свистом ветра.
Оцепенев, он некоторое время смотрел на море. Никогда раньше он не видел моря. Он всегда воображал его себе, как огромное озеро. Но это было… Он вздрогнул. Там, вдали за горизонтом, невидимом из-за дождя, лежала другая страна, а за ней еще другая, и так далее, за островами, открытыми Брендэном. Всю свою жизнь он думал, что Ирландия это и есть весь мир…
Там было что-то. Он скосил глаза. Кобыла подняла голову и насторожила уши, она тоже увидела то, что было скрыто дождем.
Где-то очень близко начал бить колокол, и он вздрогнул. Он развернул кобылу и поскакал по песку подальше от этого колокола. Там вдали, в море, виднелось что-то, направляющееся к берегу и покачивающееся на волнах. Он подстегнул лошадь. Колокол не пригрезился. Это был датский корабль. Он разглядел мачту.
Ветер мог подгонять корабль, мог выбросить на берег. Весь дрожа, он наблюдал. Судно барахталось перед ним. Оно не двигалось так быстро, как могло бы, из-за этого ветра. Он не мог разглядеть, были ли выброшены на воду весла.
Халфдэн рассказывал ему об этих судах со странной страстью в голосе. Тогда Мюртах подумал, что он немного сумасшедший, если хочет бродить по морю на судне, когда можно спокойно жить в доме на земле. Судно, подобное этому, могло перенести его в Тир-на-ног. Куда угодно.
Он ехал рысцой вдоль берега, держась на одном уровне с судном. Оно ни разу не подошло достаточно близко, чтобы он смог разглядеть его в деталях, и наконец отклонилось в сторону моря и исчезло в дожде. Мюртах вздохнул и направился к югу.
Он забыл о судне почти сразу; вокруг везде были всадники. Он подумал, что уже близок Дублин. У него возникали некоторые затруднения в том, чтобы держаться подальше от всадников, часто он должен был останавливаться и выжидать в холмах у моря, пока люди в звенящих кольчугах не проходили мимо, или всадники на маленьких, шустрых лошадках галопом не скрывались за горизонтом.
Вся эта суета близкого города держала его в напряжении, в готовности вступить в схватку. Всю эту ночь он двигался в обход, чтобы избегать костров.
Сразу перед рассветом он увидел башню на дальней стороне реки. Он проехал еще немного к западу, пока не нашел брода, здесь он переправился и немедленно должен был укрыться в роще деревьев, пока мимо не протрусило в сторону города маленькое стадо овец, которое гнали, болтая между собой, два ирландца. Когда они скрылись за следующим холмом, он сделал вокруг них большую дугу и выехал, наконец, к стене, опоясывающей Дублин.
Он остановил на мгновение кобылу, разглядывая стену — ее охраняли часовые. Они увидели его и один закричал:
— Кто идет?
— Я ищу короля Лейнстера.
— Кто ты?
Мюртах пожал плечами. Это было не их дело.
— Скажите ему, что арфист из Кэтхэйра.
— Мы поищем его. Не двигайся.
— Не двигайся, — сказал Мюртах кобыле. — Он сказал мне, не двигайся.
Он оглянулся, чтобы удостовериться в том, что рядом никого нет, и скользнул на землю. Солнце уже стояло высоко и отбрасывало его тень на пыль. Его тень выглядела необычно: он поднес руку к лицу и сообразил, что у него борода, как у язычников датчан, отросла и торчала во все стороны, а волосы на голове свисали до самых глаз. Он поднял руку, чтобы отбросить их назад привычным жестом. Он пожал плечами.
— Мюртах!
Это был Мелмордха. Мюртах встал, взобрался на кобылу и поехал к воротам. Мелмордха стоял на стене.
— Господи, это ты. Заезжай. Ты похож на сумасшедшего.
— Я слышал, они говорят, что я и есть сумасшедший.
Он протрусил в ворота, и Мелмордха, ухмыляясь, спустился вниз.
— Они так говорят? — Он хлопнул Мюртаха по колену. — Каждый видел тебя, по крайней мере, тридцать раз после того, как ты покинул Кинкору — в соответствии с самыми достоверными источниками ты убил пятьдесят человек. Где ты был?