Это все монтаж - Девор Лори

Поцелуй длится две, может быть, три минуты. Он отрывается от меня, тяжело дышит и смотрит прямо мне в глаза. Я смотрю на него в ответ. Единственный звук в этой комнате – наше дыхание.

Он разворачивается и выходит из ванной, на ходу надевая гарнитуру.

Рецензия Bingham Reviews на «Конец пути» Жаклин Мэттис

В дебютном романе Жаклин Мэттис «Конец пути» есть определенное изящество. Это романтическая история, главная героиня которой, солистка кантри-трио, находит любовь в дороге. Персонажи романа настолько живые, что вот-вот будто сойдут со страниц, а от их взаимодействий разгорается пламя.

Только, увы, это не романтическая история.

Мэттис заигрывает с идеей любви и искусства, и боли, которую они способны причинить, но в итоге, несмотря на интересный подход, слишком увлекается нигилизмом, что наверняка оттолкнет многих читателей. Роман оставляет в ожидании счастливого конца, который никогда не настанет. Сложно не задаться вопросом: а почему нет?

Чикаго

11

Все сложно^[25]

Перелет в Чикаго можно описать одним словом: ад.

Мы теряем два часа из-за бессонной ночи. Продюсеры настойчиво советуют всем хотя бы попытаться поспать во время четырехчасового полета, но для меня это оказывается невыполнимой задачей. Остальные девочки давно уже вырубились, но, как только я закрываю глаза, тотчас раз за разом вспоминаю, как Генри меня целует.

После я просидела на полу в ванной как минимум две минуты, прежде чем кто-то спохватился, что меня нигде не видно.

– Жак! – это Шарлотта за дверью.

Я поднялась, привела себя в порядок и открыла дверь.

– Что ты, черт возьми, делаешь? – требовательно спросила она, протягивая мне микрофон. Я неохотно взяла его из ее рук и засунула за шиворот платья.

– Пользуюсь ванной комнатой, – сказала я.

– А микрофон почему сняла?

Я нахмурилась и всплеснула руками.

– Что, тут даже в туалет спокойно сходить нельзя?

– Не смеши меня, Жак. – Она отвернулась. – На этом шоу туалетами пользуются только из-за слабительных или дизентерии. Если тебе нужно уединиться в ванной, кодовое слово – «салями». – Тут она развернулась к выходу, и бросила мне на прощание: – Осторожнее с микрофоном. Эти штуки жутко дорогие!

Мы приземляемся, и нас сразу везут в бывшее здание Чикагской ассоциации спортсменов – это роскошная шестнадцатиэтажная высотка на Мичиган-авеню, где находится наш отель. На крыше, как вишенка на торте, расположен бар. По прибытии нам дается всего два часа, чтобы заселиться, снять на камеру наши восторги по поводу номеров (это часть договора между шоу и отелем), переодеться, накраситься и, набившись в отельные лифты, подняться на самый верхний этаж за коктейлями и видами на город.

Я смутно припоминаю, что до того, как пришла на шоу, получала от такого удовольствие.

В Cindy’s – так называется бар на крыше – нам, слава всем богам, разрешают заказать себе выпить. Я выбираю пиво Goose Island, к которому прониклась после летнего визита в город на книжную конференцию («Это сколько же калорий, господи!» – говорит Кендалл, увидев, что я пью), и иду с ним в руке к отведенному нам столу.

Я все пытаюсь отыскать взглядом Генри, но его нигде не видно, и я понимаю, что если продолжу в том же духе, то у меня не то что крыша поедет, а весь дом загорится. Мы выпиваем и болтаем, как будто нам очень весело. На мне структурированный красный оверсайз блейзер, одолженный мне Рикки, и черные шорты, на самой Рикки – кожаные легинсы и очень сильно укороченный облегающий розовый топик.

– Наверное, когда умираешь, так себя и чувствуешь, – говорит мне Рикки с улыбкой.

– Хотелось бы мне сейчас быть расслабленной, – отвечаю я.

Рикки делает большой глоток вина.

– Не говори так, – наконец произносит она, ободряюще мне улыбаясь и разрушая напряженную атмосферу.

Это меня удивляет, поэтому я отвечаю просто:

– Извини, – и чокаюсь с ней.

Потом продюсеры заставляют нас всех чокаться. Раз за разом: сначала – когда мы только получаем напитки, еще раз после пары глотков и напоследок, пока не успели еще все допить. К последнему тосту я просто переворачиваю свою пинту и ставлю ее вверх ногами на стол.

– Весьма нахально, – подмечает Шарлотта, и я по-дурацки ей улыбаюсь. От пива и недосыпа я впервые за несколько дней расслаблена, поэтому откидываюсь на стуле, стараясь сохранить его в равновесии на одних задних ножках.

– Где Генри? – спрашиваю Шарлотту.

Она щурится.

– Он сегодня разбирается с локациями. – Она скрещивает руки. – Когда начинаются перелеты, он становится раздражительным.

– По сравнению с тем, какой он обычно?

– У него пока что хороший сезон, – говорит Шарлотта. – В прошлом году он так серьезно порушил наши планы, что я не знала, получится ли спасти ситуацию, но он заслужил свое место.

– Его собирались уволить? – спрашиваю, поворачиваясь к ней лицом.

– Как бы ты поступила? – спрашивает она в ответ, и у меня по спине пробегают мурашки.

– Уволила бы, – говорю я, – потому что знаю, что «хороший сезон» у него потому, что он залез мне в голову.

– О, Жак, в яблочко! – посмеивается Шарлотта. – Ты знала, что Генри к тебе приставили, с третьего дня съемок, когда он сам тебе рассказал. Ты спросила, не пытается ли он зафлиртовать тебя в платье.

– Так и оказалось, – говорю я. Я знала тогда и знаю сейчас, но все думаю: как далеко они готовы зайти, чтобы добиться своего? Позволят ли они ему целовать меня?

Твою мать.

Это шоу сводит меня с ума. Я сомневаюсь в каждом сказанном слове, в каждом поступке, и дело даже не в том, что раньше со мной такого не было – просто раньше я хотя бы знала, что существует версия меня, которую я смогу полюбить. Теперь я не знаю, что реально, а что нет, не знаю, кто я или даже кем я себя считала.

– Милая моя, – говорит она, – у него все хорошо, потому что ты – его девочка, и тебя в конце сезона ожидает помолвка.

Его девочка. Как будто она что-то знает. Его девочка.

Как по сигналу, ровно в этот момент к нашему столу подходит Маркус и его съемочная группа. Мы сидим и тупо смотрим на него с ожидаемым от нас восхищением; интересно, что сегодня его сопровождают не только операторы и продюсеры, но еще и несколько таких же высоких, с сильными чертами лица мужчин разного этнического происхождения, очевидно, чтобы убедить нас, насколько Маркус хороший парень.

– Это что еще за красавчик, – шепчет Рикки мне на ухо, глядя на одного из мужчин.

– Полегче, подруга, – бормочу я в ответ.

Продюсеры устраивают из этого целое представление: Маркус позвал несколько своих самых близких друзей познакомиться с нами, чтобы узнать их мнение.

– С нетерпением жду твоей встречи с девочками, – говорит Маркус своему другу Гранту.

Это все ради шоу, но теперь и мне хочется поговорить со своими друзьями. Пусть мы с Рикки и сошлись легко на фоне общей травмы, она не знает меня так, как Сара, и не может бросать в мою сторону такие же знающие взгляды каждый раз, когда Генри входит в комнату.

Я не успеваю додумать эту мысль, но уже хочу, чтобы Сара в моей голове снова умолкла.

Прия устраивает нас с Шэй и Рикки на балконе с видом на город и озеро Мичиган. Мы притворяемся, что мило беседуем, когда к нам подходят Маркус и Грант.

– Жак, – по команде говорит Маркус, – мне просто не терпелось познакомить тебя с Грантом. Грант, это моя роковая южанка.

– Даже так, значит? – игриво спрашиваю я. На самом деле мне это не очень-то нравится. Звучит как придумка Джанель.

– Маркус так много мне о тебе рассказывал, – говорит Грант, протягивая мне руку. Пожимаю ее. – Ты писательница.

– Виновата.

– О, а это Шэй, – указывает Маркус. Рикки исчезла на задний план.

– Кажется, мы встречались? – Грант протягивает ей руку. Шэй густо краснеет.