Неистовые. Меж трёх огней (СИ) - Перова Алиса

И будет мне весь год праздник!

Глава 94 Стефания

31 декабря

Ну вот, теперь и здесь чувствуется праздник!

Водрузив на комод маленькую искусственную ёлочку, осыпанную пушистым снежком, я отступила на пару шагов и залюбовалась – очень стильно и празднично. А оглядевшись по сторонам, удручённо вздохнула – здесь не помешала бы генеральная уборка… но времени совсем нет – теперь в следующем году.

– Ну и как тебе? – мама впорхнула в комнату и, раскинув руки, медленно покружилась, пританцовывая бёдрами.

А мне понадобилась долгая пауза, чтобы прийти в себя, после чего я озвучила самое приличное слово, подходящее такому случаю:

– Обалдеть!

И действительно обалдеть – сертификат в самый модный бутик «ЛеДи» обошёлся нашей Айке в приличную сумму, но из всего роскошного ассортимента, коим располагал магазин, наша мама умудрилась откопать вот это безобразие.

Нет, само по себе платье красивое, но запредельно откровенное. Это ведь для какой-нибудь юной куртизанки, обладающей безупречной фигурой и не обременённой комплексами. Лично я не осмелилась бы показаться на людях в этом лоскутке, но мама…

– Да я сама обалдела, когда его увидела! – возликовала она, истолковав мой комментарий по-своему.

Предстоящую новогоднюю ночь мама обозначила для себя судьбоносной – сегодня в популярном ресторане «Космос» ей предстоит всю ночь развлекать своим дивным вокалом веселящуюся публику, и, уж конечно, певица обязана быть неотразимо прекрасной. Боюсь, у неё уже получилось.

Надо признаться, мама совсем не выглядит на свои сорок три и ей до сих пор удаётся сохранять стройность и дурачить головы очарованным ею мужчинам, даже очень молодым. Но как же она не понимает, что столь откровенно обнажая уже не юное тело, она вряд ли кого-то сможет обмануть. И я не знаю, как сказать ей об этом, чтобы не обидеть.

– Мам, а для тебя это не слишком смелое п-платье? – всё же рискнула я выразить свои сомнения, но мама вовсе и не подумала огорчаться.

– Ой, ну какая же ты у меня ещё масенькая зайка, – просюсюкала она и потрясла грудями. – Запомни, Степашкин, когда есть, чем блеснуть, надо этим пользоваться!

Так вот, почему мама не пользуется мозгом.

Но как ей объяснить, что она выглядит вопиюще вульгарно? Хотя… если грамотно подать освещение, то, может быть, для сцены и сойдёт?..

– Мам, ты правда очень красивая, но я х-хочу, чтобы ты поняла, что на т-такую приманку ты никогда не зацепишь п-приличного мужчину.

– А неприличного? – захихикала она, и я поняла, что убеждать её в чём-либо бесполезно.

– Ладно, побегу я, а то мне ещё в п-приют надо успеть.

– О, Господи, а сегодня-то зачем?

– Праздник же…

– А ты думаешь, твои собаки соображают, что сегодня праздник? – мама рассмеялась.

– Г-главное, что я соображаю, а когда п-привезу им подарки, у них тоже будет праздник.

– Уай, – мама покачала головой и ласково погладила меня по щеке. – Чудесный ты мой ребёнок! Что хоть за подарки-то?

– Да всякое, – я пожала плечами. – К-консервы, сахарные косточки…

– Повезло же твоим зверям, а матери хоть бы кто сахарную кость подкинул к Новому году.

– Но я же тебе там п-привезла…

– Да шучу я, шучу. Хотя Шурка даже не позвонила мне, а о том, что Айка умотала в Сочи, я только от тебя узнала – нормально? – и, не дождавшись от меня поддержки, мама сменила тактику. – Степаш, может, ты поговоришь с Рябининым, чтобы я пожила там немного? Ты же помнишь, что врач мне советовал морской воздух.

Опять двадцать пять! Как же не хочется в такой день напоминать маме, что Рябинин её на дух не выносит.

– Мам, ну кто мне дядя Паша, к-как я могу его о чём-то п-просить?

– А ты Айку попроси, – тут же нашлась она. Простая, как три копейки.

Чувствуя, как внутри меня закипает раздражение, я сделала глубокий вдох… выдох…

– С наступающим тебя, мам! – произнесла я бодрым голосом и, прикусив язык, чтобы не ляпнуть чего-нибудь недоброго, потопала к выходу.

Наблюдая за тем, как я одеваюсь, мама картинно надула губы и часто заморгала ресницами.

– Степаш, ну ты как будто мне сегодня не рада, прям как чужая. Ты что, до сих пор обижаешься на меня из-за этого мальчика?

Обижаюсь?! Да я думала, что больше видеть её никогда не смогу! Два дня я игнорировала её звонки и сообщения, но сегодня, в последний день года… я не смогла. Мама даже расплакалась, когда я заявилась к ней с подарками. Однако злость за её выходки, хоть и утихла, но не прошла бесследно.

– Мам, я не х-хочу об этом говорить, – отрезала я раздражённо и поискала глазами сумочку.

– Ну зайчонок, я ведь за тебя волнуюсь, – плаксиво запричитала мама. – Ты ведь у меня такая нежная и хрупкая девочка, а этот… – она порывисто задирижировала руками в воздухе, – он же, как бычара – грубый, страшный, огромный! И рычит, как паровозный гудок! Он же тебе совсем не подходит.

– А кому он п-подходит – тебе? – ощетинилась я. – Где он г-грубый, когда он тебе нагрубил? А п-по поводу «страшный» – это т-только твоя субъективная оценка, и держи её п-при себе.

– Степаш, – всхлипнула мама, прижимая руки к груди, а в её расширившихся глазах заблестели слёзы.

И из меня будто воздух выпустили. Я шагнула к ней и крепко обняла.

– Прости, мам.

– Ты стала совсем, как твои сёстры, – горестно зашептала она. – Девочка моя любимая, ты же никогда не была злой, а я… ты же знаешь, что я только добра тебе желаю.

Знаю, конечно. И помню, что в отличие от моих сестёр, у меня всегда была любящая и ласковая мама. Жаль, она так и не поняла, что желать добра и делать добро – это совсем не одно и то же. Но мам не выбирают, и я люблю её такой, какая она есть.

У маминого подъезда я ещё долго сижу в машине, борясь со слезами и с диким желанием сорваться с места и помчаться к нему – к Генке. Чтобы попросить у него прощения за неадекватную маму, за бесцеремонную грубиянку Сашку, за своё поведение… И накричать на него за то, что он так легко сдался и уехал, не позволив мне прийти в себя, не дав времени разобраться в собственных чувствах и желаниях.

Значит, ему так проще – либо да, либо нет, и никакого компромисса.

А у меня так не получается, потому что нельзя быть счастливой, сделав несчастным другого. Да я понимаю, что если не я, то будет другая, третья, десятая… а Наташка всё равно останется в пролёте. И вспоминаю, как она плакала и обещала, что не станет мне мешать и всё равно будет меня любить, если вдруг…

Вот только её несчастные, полные слёз глаза умоляли совсем о другом. Она же любит Генку… как же сильно она его любит, что даже не замечает, как делает больно Стасу и как глупо и жалко выглядит она сама в своей навязчивости. Но могу ли я винить её за это?

А ещё я вдруг представила, что Генка неожиданно прозреет и ответит Наташке взаимностью. Сама знаю, что бред, но все же!.. И каково мне будет наблюдать их сладкую идиллию после того, что он со мной сделал?

Услышь меня сейчас Сашка, она бы по полу каталась от смеха. «Ох, и дурочка ты, Стешка, – потешалась бы она, – что ж такого он с тобой сотворил? Это же обычный флирт, ребёнок, и ни к чему не обязывающий поцелуй».

Да пошла она, специалистка! Не ей рассуждать об этом. А флиртовать я научилась ещё раньше, чем она – читать и писать. И опыта в поцелуях у меня побольше, чем у обеих сестёр вместе взятых.

А что сотворил со мной Генка? Да он одним разом стёр весь мой дурацкий опыт. Он оглушил, дезориентировал меня… он проник мне под кожу… он заразил меня собой!

И мне всё равно, как называется это чувство – вирус, влюблённость, безумие… я не знаю. Но мне так трудно с ним справляться, и так хочется плакать! И дышать тяжело… И вспоминать очень больно… И забыть никак не получается.

И сейчас я, как никогда, понимаю Наташку, потому что сумела влезть в её шкуру, и теперь точно знаю – я не смогла бы видеть их вместе с Генкой.