От любви до пепла (СИ) - Ромазова Анель

— Бабушкины рецепты, — деловито заключает матрешка и сводит повисшую паузу на незатейливую болтовню. В глаза бросается, как они считывают друг друга с полуслова. Он кладет руку ей на живот. Она склоняет голову ему на плечо. У меня так никогда не было. Ни с кем.

Но и я не обладаю той легкостью подпускать к себе ближе, чем поебаться. Возможно, поэтому и упускаю что-то важное, но боюсь многим не понравится,узнай они меня лучше.

— Спасибо, Ляль, — выдвигаю стул и ухожу на балкон.

Матвей присоединяется минут через пять. Прочесывает пальцами волосы и наклоняется через перила. Я упираюсь локтями в ограждение и гипнотизирую захламленную детскую площадку.

— Квартиру продам и добью пару лямов на приличный район, — говорю тихо.

— Давай, мы как раз по поводу ипотеки консультировались, пора своим жильем обзаводится, — просвещает вполне серьезно . Размещаюсь вполоборота и поясняю то, что до него не дошло.

— Хуетеки, Мот. Новую хату на вас запишу и мне, как обычно, посрать на твое мнение. Я уже все решил и сам выберу. Где мне понравится, там и будете жить.

— Блядь, ты че такой. Могу в коем разе мужиком себя почувствовать? — кипятится, прям как большой. Треплю его макушку, за что получаю тычок в плечо.

— Окей, мужик, тогда ремонт сам оплатишь, но тачку Ляльке куплю я.

Мот криво усмехается, тяжело вздыхает, но не упирается рогом. Бунт ни к чему не приведет, и переубедить меня нереально. Хочу, значит так и сделаю.

— Она водить не умеет, — вкидывает невесомый довод.

— Вот. С тебя еще и права, — спасаю его эго через иронию.

Долго молчим, а потом он спрашивает.

— Ты часто вспоминаешь? — вопрос звучит риторически. Мота это тоже гнетет.

— Нет. И ты не вспоминай, ни к чему, Мот. Ляле своей не рассказывай, не марай ее, — вру и подбиваю сделать так же. По застывшему на горизонте взгляду, можно с точностью сказать, что нас обоих уносит в проклятый день. День, когда Матвею исполнилось двенадцать лет.

— Держи. С днем рождения, — протягиваю пластиковую коробку с тортом. Со свечками обломал охранник в супермаркете. Отхепибездить Мота как хотел не получилось, но он вполне доволен. Спрыгивает с двухъярусной кровати и выхватывает подарок.

— Ты его украл?

— Неа, на сдачу дали, когда сигареты тырил, — нагло посмеиваюсь, замечая его удрученную рожицу. — Учти, ломать и есть придется руками по очереди, Жаба с Джаброилом на кухне, все никак не нажрутся, — намекаю на то, что за приборами не варик тащиться.

Становлюсь на стреме у приоткрытой двери. Матвей раскурочивает пластиковую упаковку. Жду, пока он поест, потом выпинываю, помыть руки.

Сам прячу остатки в тумбочку и закрываю на ключ, чтоб другие не нашли и не настучали.

Вообще, помимо нас, под опекой еще пятеро, и каждый сам с за себя. Есть любимчики, есть те, кого не замечают и такие отщепенцы, как я.

Быть жополизом, чувство собственного достоинства не позволяет. Что сделают в наказание: потушат пару — тройку бычков на груди, но, скорее, Джаброил сдохнет от рака легких, чем услышит, как я прошу прощения, или скулю от боли. Его, сука, аж выворачивает от ненависти, что, блядь, молчу. Смотрю прямо в его пучеглазую рожу и не морщусь

Мне на их запреты поебать. Они нас за людей не считают. Мы — ежемесячный доход. Это говорится открытым текстом.

Мот долго возится в ванной, иду проследить. Если спалят, пизды огребем совместно, мне не приквыкать к экзекуциям, а у братишки натура тонкая.

Буквально шаг не дохожу до нужной двери, как меня дергают за шкиряк и со всей дури кидают на пол. Приемный папаша, даже не глянув, перешагивает, распахивает ванну и по разводам в раковине, как прожженный мент, лепит в жирной башке подозрения.

Засадив тяжелым ботинком мощный пинок мне под ребра, что я выдохнуть пару минут не в состоянии, направляется в нашу спальню. По грохоту ломаемой тумбы понимаю, что нам кобзда.

— Молчи, сука, — рявкаю на оторопевшего Мота. Поднимаюсь, превзнемогая адскую боль в солнечном сплетении, и прикрываю его собой, — Это я принес. Хули ты мне сделаешь, мразь пузатая, — выкрикиваю сразу, как только Джаброил появляется в проеме.

— Сученыш, я тебя воспитаю, как следует. Не хочешь жить по нашим правилам, будешь жить по собачьим, — сипит прокуренным басом.

— Попробуй, чет до этого нихуя не вышло, — стебу его и злю, чтоб на Мота не переключился. Мот, как назло, рыпается сбоку, отвлекаюсь и получаю удар в затылок. Прицельно точный и вырубающий.

Возвращается сознание медленно. Тусклая лампочка под потолком. Облезлые стены убитого сарая. А затем цепь на шее с замком. Где-то тут полноценно возвращаю ясность. Основательно вдупляю хитровыебанную схему воспитания.

Предо мной в собачьей миске вода, и рядом в другой лежат три сырника. Усаживаюсь поудобней, прислонившись к шершавой стене, из щелей, которой сквозит октябрьским холодом и сыростью. Набираю мелкие щепки, строю из них шалаш. Ломаю и начинаю заново.

Джаброил заявляется утром. Уснуть в неудобном положении так и не удалось. Знобит, и тело страшно ломит. Где-то под ребрами сильно и неприятно колет.

Безразлично слежу, как он молча меняет нетронутую воду и кладет свежие сырники. То же происходит на следующий день. Жажда мучит больше, чем голод, но я никогда не позволю себе лакать как животное. Он приходит в обед, застает в той же позе. Достает табельное оружие и метит прямо мне в лоб

— Жри, мразеныш, или пристрелю , — цедит с угрозой.

Догадываюсь, на чем его переклинит.

— Нет, — ваяю на лице самую ехидную улыбочку. Скрежет зубов, а затем…

Выстрел незамедлительно срезает верхние волоски на голове. Я не шевелюсь. Еще один задевает острым жжение мочку уха. Шикаю непроизвольно, но остаюсь на месте. По налитым кровью глазам осознаю, что третий будет фатальным. И ему это сойдет с рук. Сбежал, пропал, хуй, кто кинется меня искать. Одно радует — что пал смертью храбрых, и позорному ублюдку, вряд ли, доставит удовлетворение.

— Я на голову выше, — рублю четко в озверевшую рожу.

Матвей врывается, когда щелкает курок. Ни черта не вижу из-за туши Джаброила, но он всхрапывает и валится на землю. Нож, по самую рукоть загнанный под лопатки, не оставляет никаких сомнений. Мот вытаскивает из кармана ключ и кидает. Ловлю и, открыв замок, срываю цепь, раскромсавшую кожу на шее.

— Вышел, блядь, — ору Моту. Он в одеревенении пялится на свои руки, постепенно наполняясь ужасом, и понимая, что убил человека. Ему нельзя. Он не должен. Я сильнее — его это сломает. Вот, что стучит в мозгах. — Выходи и жди.

— Он живой? — переспрашивает трясущимся голосом.

— Живой-живой. Дышит, — вру на голубом глазу. Мот, нервно перетряхнувшись в знак согласия, выходит. Я проверяю пульс. Биения нет. Вытаскиваю нож и переворачиваю тело. Следующий удар уже от моей руки приходится в сердце. Вот, так правильно. Теперь Матвей не виноват. Эта смерть на мне.

Тогда казалось, что из дерьма не выкарабкаться. В данный момент стало частью истории. Просто забыть и жить дальше.

— Вы расписались? — перевожу тему, надеясь вытряхнуть тошнотные фрагменты из черепной коробки.

— Еще месяц назад. Знал бы, что ты приедешь, дождался.

— А что нам мешает отметить? Вези Ляльку за платьем, а я к риелтору смотаюсь. Деньги есть? — интересуюсь, как бы между прочим.

— Отвали, — на задорном смешке отпечатывает Мот.

***

Поездка по загруженным магистралям без кондиционера в дребезжащей «Хонде», которая и четыре года назад разваливалась, а с легкой руки Матвея превратилась в конкретный хлам — оказываются сущим испытанием для, изнеженной европейским комфортом, нервной системы.

Хоть сейчас эту рухлядь на металл сдай — много не выручишь. Кое — как доезжаю до автосалона, в надежде, что из — под капота не полыхнет синим пламенем. Как можно умудриться так тачку запустить? Я уже молчу что в салоне бардак. Бутылки , ноты и Лялькины шмотки всех сезонов.

Оформляю на Мота серую «Камри» и, пока готовят страховку и все документы, иду в ближайший супермаркет, купить воды. Жара стоит апокалипсическая, асфальт плавится вместе с мозгами.