От любви до пепла (СИ) - Ромазова Анель

Уорд крутой мужик. Есть чему поучиться, и мне нравится на него работать. Обеспечил жильем, каким — никаким статусом и двойным гражданством. Нахрен это ему нужно, не вникаю, придерживаюсь нерушимой позиции — дают, значит бери. Бьют, соответственно, старайся ударить первым.

Единственный недостаток приехав сюда, надеюсь исправить. Хочу Матвея к себе забрать, только он выпендривается, что ему и здесь неплохо. Я так не считаю. Его талант надо развивать и вкладывать немало.

Ну закончит он свою Гнессинку через год, а потом можно подумать кто-то кроме меня будет суетиться, продвигая Мота на большую сцену.

Ему — то хули, не до этого, он творческая личность, а за ними всегда глаз да глаз.

Таксист оглядывается, когда въезжаем в захудалый район в котором находится хата доставшаяся от государства как отказнику .

Ну блядь, да, в своем навороченном луке за несколько тысяч баксов, не вписываюсь в местный колорит в спортивках и кедах.

— Налево сверни к зеленой пятиэтажке, третий подъезд, — отсекаю его красноречивое разглядывание — хера ты здесь забыло мурло мажористое.

— Уверен, что тебе туда надо? — все-таки распахивает мудрые уста, после того как тормозит перед компанией гопников. С двумя из них общались по малолетке.

Я подрос и захотел жить лучше, а уровень Крота и Бойка так и растворился под синькой. Мне по большому счету похер, если их устраивает тусоваться на днище. Меня — нет. Путь наверх выгрызают, но видимо не у всех клыки прорезаются согласно возрасту.

— Не боись, не разденут, я тут свой среди своих, — отвечаю и кидаю оплату через приложение.

Мот все это время живет у меня, не к упырям же наркоманам ему было возвращаться, после выпуска из детдома.

Открываю своим ключом дверь и первое на что натыкаюсь, это пушистый розовый коврик у порога. На вешалке женские шмотки, куртка всех цветов радуги, белая джинсовка. Спускаю глаза на обувную полку и аккуратно расставленные на ней балетки. В квартире светло и уютно. Свежие обои и запах весны, легкий и не приторно цветочный.

Пиздюк мелкий девушку завел и мне не сказал, что с кем-то живет.

— Мат..вей, — сначала звенит мелодичный голосок, а потом его обладательница выскакивает из кухни. Рассматривает меня и отступает назад, — Ты не Матвей, — тянет слегка шокировано. Цепляюсь глазами за две косички на острых плечах.

— Очевидно нет. А ты? — выжидающе смотрю на солнечно рыжую девушку. Через дверной проем просвечивают солнечные лучи и у матрешки с порозовевшими от смущения щеками над головой нимб сияет. Немного на подростка смахивает если бы не серьезные, сканирующие меня сверху-вниз, серые глаза.

— Оля . Ты Тимур, — подытоживает, но не перестает тестировать каждый мой жест, а точнее стоит ли меня опасаться. Бросаю на пол дорожную сумку, как можно спокойней. Также неспешно расправляюсь с ветровкой и вешаю ее на крючок. Только потом отвечаю.

— Да, — Перевожу взгляд ниже короткой футболки, прицельно вглядываюсь в живот, что на фоне ее худой фигурки заметно выделяется. Хмыкаю, систематизировав мысли в один напрашивающийся вывод — она беременна.

— Уже почти пять месяцев, — подхватывает и озвучивает то, что я не успел произнести, причем делает это с такой гордостью, словно залетела от самого что есть лучшего. Что и не удивляет. Мот он такой, — Проходи, чего стоишь, — подцепив теплой ладошкой, тянет меня за руку вглубь квартиры, — Ничего что я тут хозяйничаю?

Сбрасываю щит недоверия и улыбаюсь открыто, когда оборачивается. Ей иначе нельзя.

— Оль. прекрати, я рад, что за Мотом есть кому приглядывать.

Расслабляется это видно по тому, как ее ладошка мягче становится.

— О! Это точно. Ляля, ты можешь называть меня Лялей. Другим нельзя, а тебе и Матвею можно. Я так рада встретиться, Матвей столько про тебя рассказывал, что я тебя уже люблю, как брата само собой, но я о нем всегда мечтала. Голодный наверное, я как знала такую вкуснятину приготовила …

Глупо рассуждать о привязанности с первого взгляда, но это она. Чувствую, что Оля особенная, галимая ересь про ауру заикаться, но они с Матвеем похожи. Те же эмоции перешибают, когда рядом с ним. Признаю матрешку внутренне младшей сестренкой . Не знаю, через какой портал , но просачивается.

— Ляль, Мота дождусь, не суетись, — говорю со всей мягкостью на какую способны связки.

— Хорошо. Прости, я когда нервничаю всегда много болтаю. Ой! Ой-Ой!

Олька потешно ойкает и хватается за живот. Я непроизвольно дергаюсь и переживаю, что напугал или там перенервничала, знания о детопроизводстве на нуле. Скорую вызывать или что еще делать.

— Что? С ребенком что-то? — тревожусь

— Да. Он шевелится, потрогай. Это в первый раз, — взвизгивает и радостно смеясь, подхватывает зубами нижнюю губу.

Ничего, конечно, не ощущаю, но само действие, что позволяют прикоснуться к святыне и так искренне радуются, наводит смуту. Изумление захватывает с головой и мгновенно шпарит горячим потоком в грудь, растекается медленно.

Сравнимо с тем, что тебя выбросило из холодной реки на прогретый солнцем берег. Приятно и необъяснимо трогательно, быть приобщенным к важному процессу. Нет логического осмысления ситуации, действую интуитивно и в определенной мере сожалею что ли, что это не мое. Сердце с дыхательным оборудованием берет синхронный разгон и толкается в глотку.

— Успел? — торопит, когда я застываю, распластав ладонь на ее животе.

— Нет, — по огорчению, озарившем личико, понимаю — надо было соврать.

— Жаль, но не переживай…Я дождусь, когда малыш еще шевельнется и тебя позову, договорились, — доверительно и якобы уберегая меня от расстройства, кивает и гладит по щеке.

Обязательно у Матвея спрошу, где он нашел такую, не пропитанную фальшью, которой не жалко делиться божественным свечением с практически незнакомым человеком.

***

Посиделки с братишкой и его подругой в самом разгаре.

Желание — забрать Матвея самоуничтожается. Он не один. У него теперь семья. Весь обед, что скрывать, с завистью наблюдаю за ними. Ляля его принимает и понимает. Все время касается , смотрит и подключает меня к беседе, чтоб не чувствовал себя обделенным.

Мот возмужал и, совершенно точно, понимает значение слова ответственность. Здесь и сейчас я в нем уверен. Правильно определил, что надо создавать, а не рушить.

Оле двадцать. Братишке двадцать один. Оба работают и учатся. Хотя, я ежемесячно спонсорскую помощь высылаю, могут спокойно чилить и отрываться. Жить для себя. Согласен. Не в этом кайф.

Просто интересно , он ей все рассказал, что с нами было? Если да, то как она пережила новость о том что мы убили человека. Сложно прировнять к человеческой расе того, кто измывался годами , но совершенного преступления это не отменяет. Как и доли раскаяния, посещающей изредка. У нас не было выбора, либо мы, либо он. Срок, как несовершеннолетним, не грозил тогда, спустя почти девять лет и подавно.

Это первый и самый весомый эпизод в моем личном деле, потом еще двадцать прибавилось, но хулиганство и воровство — сущая хуйня. Почему на зоне не отметился, самому не ясно. Дела чудесным образом заминались и исчезали. Я, после третьего привода, нарочно проверил, вскрыв витрину ювелирки, и не заглушив сигнализацию. Повязали, а как же, на утро отпустили. В чем прикол?

Ладно, всю мелочь можно списать на банальное «пожалели». Но убийство…

Я всегда за правду и за свои проступки способен ответить, как и взять всю вину за содеянное и оставить Мота за пределами чернухи. И сейчас не имею никакого морального права гадить пространство, ни к месту оживив один из скелетов.

— Совсем ничего не ешь. Не вкусно? — Ляля с упреком поглядывает на нетронутую еду на моей тарелке. Улыбаюсь ей и стыжусь признаться, что пожрал в самолете. Толкать через силу меня никто не заставит, даже глазки с мольбой «хотя бы попробуй».

— У тебя не бывает не вкусно, — приходит на подмогу Матвей. Он знает про все загоны с едой и о неприязни к отдельным блюдам.