Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Медленно на лице Герма расплывается лукавая ухмылка. — Это яблоко тебе случайно не для каких-нибудь фантазийных игр с Маленьким раем нужно?

Я иду вперед, не дожидаясь их. Они тут же пристраиваются рядом.

— Вполне возможно. Сейчас не сезон гранатов. Может, он хочет порезать его на дольки и скармливать ей, кто знает, — предполагает Аполлон.

— Господи, Аполлон, ну почему у тебя такие скучные сексуальные фантазии? Спорим, он порежет его на дольки и будет использовать их для…

— Гермес! — осаживаю я его.

Аполлон строит забавную гримасу, и мне почти хочется рассмеяться. — Заткнись.

— И всё же, зачем оно тебе? — продолжает мой брат, тот самый, с густой копной светлых кудрей и ртом, который не способен закрыться дольше чем на пять секунд.

Чтобы создать крошечный момент покоя посреди всех этих страданий, которым мы подвергаемся с тех пор, как начались испытания Ареса.

Я бы солгал, если бы сказал, что не почувствовал к нему неприязни за то, что он подпалил гроб, проигнорировав требования Урана и Геи. Этого можно было избежать.

Но еще больше я бы солгал, сказав, что не получил удовольствия, видя, как этот гроб полыхает, и представляя тело моего отца, пожираемое пламенем.

— Не ваше дело. Узнаете, когда всё закончится. От вас мне нужна только помощь, чтобы всё прошло гладко.

Гермес и Аполлон обмениваются чисто братским взглядом. — Значит, это еще не всё? — допытывается первый.

Я сверяю время по часам на запястье и прибавляю шагу. Нам еще сорок минут топать до Йеля, и я надеюсь добраться хотя бы за тридцать.

— Вам нужно пойти и разбудить Хейвен.

— Невыполнимо. У твоей девушки сон как у убитой. Я мог бы бомбу взорвать, она бы и бровью не повела, — парирует Герм.

— Ты — самое раздражающее существо на планете, ты справишься, поверь мне, — успокаиваю я его.

Аполлон ухмыляется.

Остаток пути никто не произносит ни слова. Мы продвигаемся в тишине, проходя через самые темные закоулки города, и срезаем путь по маршруту, который Аполлон нашел в картах. Гермес что-то напевает под нос, не в силах выносить безмолвие, и ни я, ни Аполлон не велим ему замолчать. Есть в его поведении черты, которые, какими бы раздражающими они ни были, мы принимаем как должное. Гермес — парень открытый, он со всеми на «ты» и подружился бы даже с фонарным столбом, но он не из тех, кто выложит тебе всё, что творится у него в голове.

Часть меня чувствует вину за то, что я с таким отчаянием ищу капли счастья посреди всего этого хаоса. Будто мы обязаны подстраиваться под ту боль, которую чувствует Арес, и проявлять солидарность.

Когда мы доходим до ворот Йеля, мы разделяемся. Я наказываю им будить Хейвен осторожно, чтобы не напугать, и передать ей всего одну фразу: «Приходи ко мне».

Она поймет, что я жду у лестницы западного крыла. Первое место, где мы встретились, если не считать приюта Сент-Люцифер.

По крайней мере, я надеюсь, что поймет.

Гермес удаляется вприпрыжку, Аполлон медлит пару секунд. Открывает рот, потом закрывает. В конце концов вздыхает и проводит рукой по своим длинным волосам. — Удачи, хотя не думаю, что она тебе понадобится.

В его зеленых глазах горит искра понимания — он догадался, что я задумал. И не говорит об этом прямо, потому что Аполлон такой и есть. Он понимает то, что ты замалчиваешь, и уважает твой выбор не озвучивать это вслух.

— Спасибо, — шепчу я искренне.

Он только успевает отвернуться и сделать шаг, как новый приступ волнения сдавливает мне грудь.

— Аполлон.

Он поворачивается в профиль. — Да?

— Всё ведь пройдет нормально, правда?

— Ну, надеюсь, у тебя припасено что-то еще, кроме этого яблока. Но в любом случае, всё будет просто супер.

Я остаюсь один, всё еще улыбаясь как дурак. Потом до меня доходит: если Гермес уже у Хейвен, мне нужно пулей лететь в западное крыло. Первым делом она испугается, что со мной что-то случилось, и помчится туда как сумасшедшая.

Западное крыло Йеля стало моим любимым местом с той самой минуты, как я впервые переступил его порог почти два года назад. По первой и самой простой причине: там почти никогда никого нет. А я терпеть не могу самовлюбленные рожи, которые ошиваются в этом университете, воображая о себе бог весть что.

Вторая причина — планетарий. Пара лестничных пролетов, и я в самом красивом зале во всем здании. Многие даже не знают о существовании этого крыла или проходят его мимоходом.

В этот час здесь почти нет света. Лишь маленькая лампа на стене отбрасывает тусклый теплый луч на пол. Лестница почти полностью погружена во мрак.

Я дохожу до своего привычного места и прислоняюсь к стене у ступеней. Держу яблоко в руке, на виду. В этот раз я его не ем. Даже не надкусываю. Просто верчу его, подбрасывая в воздух и ловя обратно.

Я чувствую тот самый миг, когда она оказывается здесь.

Со временем я развил в себе невероятную способность чувствовать, когда Хейвен рядом, а когда она уходит. Это как колебание воздуха, что-то, что происходит вокруг меня и, кажется, приводит в движение каждую молекулу моего существа.

Я поднимаю голову как раз в тот момент, когда она открывает рот, чтобы что-то сказать. Она замирает. Наши взгляды встречаются, и сердце делает кувырок.

— Привет, — произносит Хейвен наконец.

— Привет, любовь моя, — отвечаю я с легкой усмешкой.

На её лице тоже расцветает улыбка.

Она делает несколько шагов и останавливается у перил лестницы, опираясь на них рукой и оглядывая меня с головы до ног. С того места, где она стоит, мне видна правая сторона её лица с отметиной — шрамом, который она получила в лабиринте. Он куда заметнее моего.

— Что это у тебя на лице? — подтруниваю я над ней, повторяя тот самый вопрос, который она задала мне при нашей первой встрече здесь.

Она мгновенно понимает отсылку. — Два глаза, нос и рот. Совсем как у тебя.

Она показывает мне язык.

Боже, как же мне хочется сократить дистанцию и поцеловать её прямо сейчас, не теряя ни секунды. Но нельзя. Я должен делать всё постепенно и превратить этот момент в самый незабываемый в её жизни.

Иногда мне кажется, что все незабываемые моменты в её жизни были ужасными и трагичными. Аполлон, собиравшийся нас вздернуть, лабиринт, смерть отца…

Мне хочется дать ей что-то, что врежется в память не из-за шока и травмы, а из-за счастья.

— Эй, Хейвен? — привлекаю я её внимание.

— Да?

Выверенным движением я бросаю ей яблоко.

К счастью, она ловит его, причем обеими руками. Прижимает к груди и несколько секунд смотрит на него, прежде чем снова поднять взгляд на меня. Выгибает бровь. — Опять?

— В этот раз смысл другой, Persefóni mou.

Её разноцветные глазки изучают меня с любопытством. Волосы заколоты привычным карандашом, пара прядей падает на лицо. На ней безразмерное черное худи до середины бедра, оставляющее открытыми бледные голые ноги. В мыслях я уже стою перед ней на коленях, зарывшись лицом ей под юбку.

— Не понимаю, Хайдес, — признается она.

Я решаюсь на шаг в её сторону, затем на второй. Нас разделяют два метра.

— В Древней Греции бросить женщине яблоко означало сделать ей комплимент. Собственно, яблоко отсылает к мифу об Эриде, которая швырнула его на свадебном пиру Фетиды и Пелея. Афродита, Гера и Афина спорили из-за него, потому что на нем было написано: «Прекраснейшей». Помнишь, да?

Она кивает.

Я облизываю нижнюю губу, и её глаза следят за этим движением. Что мне нравится в Хейвен — она никогда не пытается скрыть от меня свои чувства. Я знаю, что она тоже хочет убрать это расстояние между нашими телами.

— Но есть и другая интерпретация, которая идет куда дальше простого желания сказать женщине, что она красива.

— И какая же?

— Чтобы просить её руки.

Я шепчу это, но почему-то эта фраза звучит громче всего, что я говорил в жизни. Мощнее, чем крики от боли после лабиринта, мощнее, чем крики, когда умерла Афродита.