Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Слеза быстро скатывается по лицу Хелл, и она смахивает ее резким движением руки.

— Я ничего не понимаю в том, что учу. А твоя музыка не помогает!

Боже, я чувствую себя так странно. Что это за новая эмоция? Это как инородное тело, которое мой организм пытается отторгнуть всеми способами. Уж не эмпатия ли это?

Тебе не должно быть жаль, Арес. По ее вине ты чуть не умер. Она тебя предала. Тебе не должно быть жаль.

Выставляю ладони вперед и осторожно обхожу ее.

— Ладно, почему бы нам не успокоиться на минутку и не подышать глубоко?

К моему удивлению, она делает щедрые вдохи, следуя моему совету.

Что ж, надеюсь, это сработает. Я сказал ей это только потому, что слышу эту фигню про дыхание постоянно, в любой ситуации. Это клише трудных моментов. «Дыши», «дыши глубже» и прочая подобная хрень.

В последний раз, когда Зевс сказал мне дышать в кризисной ситуации, я ударил его в нос. То, что я не причинил ему никакого вреда, потому что не умею сильно бить, — это еще одна деталь истории, которую он обещал никому не рассказывать.

— Так ты та самая Хелл? — спрашивает Хэлли.

О нет.

Нет.

Нет.

Нет.

Хэлли, умоляю, заткнись.

Вопрос помогает отвлечь Хелл и переключить ее внимание. — «Та самая»?

Брюнетка одевается с веселой ухмылкой и, несмотря на мои уничтожающие взгляды, подыгрывает ей. — Он не переставал говорить о тебе, пока мы трахались. Рта не закрывал.

Хэлли хихикает, наконец-то нацепив лифчик. Никогда не думал, что скажу это о девушке.

— Если тебе интересно, он так и не кончил. Он был слишком сосредоточен на рассказах о том, как ты его ранила, чтобы получить оргазм.

Она подходит ко мне и щиплет за щеку. — Бедный щеночек.

Мне страшно повернуться к Хелл. Я не хочу видеть ее реакцию. Поэтому, опустив голову, указываю на дверь. — Вон. Обе. Сейчас же.

Девицы выскальзывают прочь, сопровождаемые приглушенными смешками и тихими прощаниями.

Я поворачиваюсь вполоборота как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хелл направляется к двери.

— Ты нет. Ты остаешься здесь.

Она останавливается, но стоит ко мне спиной. — Почему?

Я шумно выдыхаю и заставляю свои ноги подойти к ней, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Ну, на самом деле мы стоим друг перед другом, но оба уткнулись взглядом в пол.

— Потому что, во-первых, ты должна мне новую колонку.

— Ладно, — соглашается она. Не ожидал, что она не станет возражать.

Я хотел бы продлить этот момент, когда мы вместе. Одна часть меня хочет этого только для того, чтобы найти способ сделать ей больно. Другая, более скрытая, — просто ради ее присутствия.

Глядя на нее, я испытываю противоречивые чувства. Я чувствую себя раненым и преданным. Но я также помню, какой доброй она была со мной в прошлом. Может, мне нужно узнать о ней больше, узнать ее лучше, в отчаянном поиске других осколков доброты, которые заставят меня поверить ее словам.

И трудно ненавидеть ее, когда она стоит здесь, маленькая и беззащитная, а новые слезы грозят намочить ее кожу.

— Тебе стоит взбунтоваться против родителей, — бормочу я невольно. — Я вот, чтобы восстать против безумия своей семейки, поджег гроб своего дяди.

Мелкие морщинки образуются у нее на лбу. — Ты говоришь мне это не в первый раз. Начинаю думать, что это не ирония.

— Математика тебе не нравится, — возвращаюсь я к главной теме. — Займись чем-то другим. Поступи на факультет, который тебе подходит.

Она улыбается, но глаза остаются потухшими и мрачными. — Это не так просто. Обучение в Йеле стоит кучу денег. Мои родители богаты, но они не собираются оплачивать учебу, которую не одобряют. Если я действительно хочу изучать что-то гуманитарное, я должна обеспечивать себя сама. А денег у меня нет.

— Могла бы сделать как мой брат Дионис, — предлагаю я. — Ему надоела наша семья, он украл миллионы со счетов наших родителей и сбежал во Францию.

Хелл смотрит на меня, открыв рот.

— О, но потом он вернулся, да, — защищаю я его. — Он пытается все исправить.

Мне удается вызвать у нее более искреннюю улыбку; она проводит рукой по лбу, откидывая назад короткие волосы.

Ненавижу чувствовать удовлетворение, когда у меня получается заставить ее улыбнуться.

— Мои родители заработали все, что имеют: от блестящей карьеры до банковского счета, который они берегут с такой скупостью. Мой отец родился и вырос в Колумбии, в многодетной семье. Они не были настолько бедны, чтобы не сводить концы с концами, но достаточно бедны, чтобы не иметь возможности оплатить учебу всем детям. Отец работал с десяти лет. Делал все, что предлагали. И учился, учился очень много. Он был гением в точных науках. Учителя говорили ему, что он должен подавать на стипендии, что его интеллект пропадет зря, если он не выберет топовый университет. К сожалению, даже так они не могли себе этого позволить. Именно тогда он встретил мою маму. Любовь с первого взгляда. Но она была из состоятельной семьи из Вашингтона, и ее родители не одобряли… моего отца и его бедность.

Она морщится, повторяя эти слова.

— Они думали, что он хочет только воспользоваться ею. Именно она оплачивала ему расходы, которые не покрывала стипендия, втайне от родителей. После того как оба получили дипломы, они поженились и переехали на Западное побережье.

Она запрокидывает голову, подставляя лицо потолку. Слеза бежит по ее щеке и ныряет за ворот, прежде чем она успевает ее поймать.

— Если я буду изучать то, что нравится мне, они не дадут мне ни копейки. А поскольку, по их мнению, там нет никаких перспектив работы, я закончу тем, что буду голодать. — Она устремляет взгляд на меня, внезапно рассерженная. — Мне нужно получить диплом по математике. Мне нужно учиться. Мне нужна тишина.

О боже, это тот момент, когда я должен сказать ей что-то ободряющее? Что-то, чтобы утешить? Я не умею утешать людей. Обычно я тот, из-за кого людям требуется утешение.

— Или тебе просто нужен хороший трах, чтобы сбросить напряжение.

Хелл фыркает. — Ser más pesado que una vaca en brazos, — бормочет она.

Я вытягиваю шею, уверенный, что ослышался. — Прошу прощения?

— Это испанская поговорка. «Ты тяжелее, чем корова на руках». Используется для человека, которого трудно выносить, — объясняет она.

— Ты говоришь по-испански? — спрашиваю я как дурак.

Она кривит губы в забавной гримасе. — Ну, официальный язык Колумбии — испанский. Я родилась в Штатах, но отец каждый год возил меня в свой родной город. Меня научили обоим языкам.

— Круто. Я тоже знаю испанский.

Она выгибает бровь на мое заявление.

— Ну, в смысле, кое-что, вот.

Хелл направляется к двери, но вместо того чтобы уйти, прислоняется к стене рядом, скрестив руки на груди. — Да неужели? Скажи что-нибудь тогда.

— ¡Vai con la Macarena, ay! — отвечаю я неуверенно.

Вместо того чтобы высмеять меня, Хелл улыбается, показывая ряд зубов. В последний момент она подносит руку ко рту, как уже делала однажды. Чтобы прикрыть нижние зубы, кривые.

— Да, Арес, я бы сказала, что базовыми понятиями испанского ты владеешь.

Ситуация между нами становится слишком дружеской, а я не хочу, чтобы она думала, будто я уже все забыл и простил ее.

Мое выражение лица, должно быть, изменилось, потому что Хелл напрягается и снова становится серьезной. Она указывает себе за спину, возможно, на ванную — место преступления, где она оставила труп моей бедной блютуз-колонки.

— Я куплю тебе новую.

— Хорошо.

— Я ухожу, — объявляет она.

— Наконец-то, — отвечаю я самым грубым тоном, на который способен. Не то чтобы мне пришлось сильно напрягаться.

Хелл поджимает губы, но вместо того чтобы продолжать перепалку, доходит до двери. Оборачивается, чтобы посмотреть на меня, сжимая ручку.

— Иди в Ад, Арес.

Когда ее уже нет рядом, я издаю усталый вздох. — Я бы и пошел, если бы в моем личном Аду не было тебя, чтобы меня мучить.