Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin"

И теперь эта память существовала рядом с памятью Пита, не вытесняя её, а накладываясь поверх, добавляя глубину и тяжесть. Джон ясно понимал логику Голодных игр: здесь выживает только один, и система построена так, чтобы любые связи, любые привязанности рано или поздно становились слабостью. До Жатвы он смотрел на это холодно и рационально, почти отстранённо, будучи уверенным, что опыт, дисциплина и готовность идти до конца делают победу вопросом времени, а не вероятности.

Но теперь всё изменилось. Память о прежнем Пите — о его семье, о его тихой доброте, о неловкой, но искренней любви к Китнисс — стала ещё одной границей, которую он не мог просто стереть. Помочь ей выжить означало сознательно усложнить задачу, превратить прямую и понятную цель в противоречие, которое не имело простого решения. До этого момента в его жизни не было ситуаций, где победа требовала отказа от самой идеи единственного победителя.

Он понимал, что на арене нет места для двоих, и именно поэтому это решение было самым тяжёлым из всех, что ему приходилось принимать. Но, как и раньше, он знал одно: если он признаёт ценность этой памяти и этого чувства, он не сможет сделать вид, что они не существуют. И если мир снова требует от него выбора между выживанием и верностью, он уже слишком хорошо знал, каким будет его ответ — даже если цена за него окажется выше, чем когда-либо прежде.

Глава 4

Когда церемония Жатвы закончилась, площадь ещё какое-то время не отпускала людей, будто сама не желала признавать, что всё уже произошло. Толпа расходилась медленно, с неровной, почти болезненной неохотой, и миротворцы не подгоняли — их было достаточно просто для того, чтобы никто не забывал, где он находится. Они стояли вдоль проходов, обозначая границы, в которых эмоциям позволялось существовать, и за которые им выходить было нельзя. Воздух оставался тяжёлым, наполненным шёпотом, сдержанными всхлипами и тем особым напряжением, которое возникает там, где страх давно стал частью повседневности.

Пит не сразу двинулся с места. Он позволил себе несколько лишних секунд неподвижности, словно этим мог удержать ускользающее чувство обычной жизни. Взгляды окружающих скользили по нему осторожно, почти робко, и в этих взглядах было больше сочувствия, чем любопытства. Он чувствовал это кожей — момент, когда для окружающих он перестал быть просто сыном пекаря и стал тем, кого провожают заранее.

Китнисс увели первой. Миротворец коснулся её плеча, и она пошла, не сопротивляясь, но и не сутулясь, будто решила сохранить достоинство хотя бы в этом. Пит проводил её взглядом, отмечая, как она на мгновение обернулась, словно проверяя, не исчез ли мир за спиной окончательно. Он не попытался привлечь её внимание, понимая, что сейчас любое движение будет выглядеть неуместно, но этот короткий момент он запомнил особенно отчётливо.

Когда очередь дошла до него, он пошёл сам, и в этом было что-то тихо решительное. Его провели в здание, где воздух был прохладнее и спокойнее, будто здесь пытались стереть следы только что произошедшего. В комнате для ожидания всё выглядело аккуратно и почти уютно: стакан воды, стул, сложенная одежда. Слишком упорядоченно для места, где люди прощаются с прежней жизнью.

Он едва успел сесть, когда дверь снова открылась, и внутрь вошла его семья. Мать подошла первой и остановилась перед ним на мгновение дольше, чем было нужно, словно старалась запомнить каждую черту его лица. Потом она обняла его — крепко, без слов, с тем отчаянным усилием, которое выдаёт страх сильнее любых слёз. Пит почувствовал, как напряжение в её плечах выдаёт всё то, что она старалась не показать ни на площади, ни здесь.

Отец положил руку ему на плечо, сжав её чуть сильнее обычного, и в этом жесте было больше поддержки, чем он мог бы выразить словами. Он не говорил о шансах и не пытался ободрять пустыми обещаниями — просто стоял рядом, давая понять, что Пит не один, даже если впереди путь, по которому ему придётся идти самому. Братья держались чуть поодаль, но смотрели на него с искренним, почти детским восхищением, словно он уже совершил что-то важное просто тем, что остался спокойным.

Пит говорил с ними тихо, стараясь подобрать слова, которые не звучали бы как прощание. Он обещал писать, обещал держаться, обещал вернуться — не как гарантии, а как намерения. Внутри он ощущал странное смешение чувств: тепло от близости семьи и холодное понимание того, насколько хрупким стало это мгновение. Память Джона подсказывала ему, что такие сцены нужно проживать полностью, не отгораживаясь, потому что именно они остаются с тобой дольше всего.

Когда время истекло, мать отпустила его не сразу, словно надеялась, что если задержаться ещё на секунду, всё отменится само собой. Миротворец напомнил о правилах, и семье пришлось отступить. Пит проводил их взглядом, сохраняя на лице спокойствие, но внутри позволил себе короткий, почти незаметный укол боли — не разрушающий, а скорее подтверждающий, что он всё ещё жив и чувствует.

Оставшись один, он долго сидел на том же месте, не двигаясь. Теперь Жатва действительно закончилась, и начался другой этап — более тихий, но не менее важный. Мысли выстраивались медленно и аккуратно, но среди них всё ещё оставалось место для простого человеческого тепла, которое семья успела ему дать. И именно это тепло, а не страх, он решил сохранить с собой, когда двери снова откроются и его поведут дальше.

Их свели вместе без лишних объяснений и без паузы на осмысление. Дверь в комнату ожидания открылась, и Пита мягко, почти вежливо, направили внутрь, словно это была не точка столкновения двух судеб, а обычная организационная формальность. Помещение оказалось больше предыдущего — с высоким потолком, мягким, но выцветшим ковром и длинным диваном вдоль стены, рассчитанным на то, чтобы люди могли сидеть рядом, не глядя друг на друга. Здесь всё было устроено так, чтобы не мешать эмоциям существовать, но и не поощрять их.

Китнисс уже была там. Она сидела у дальней стены, выпрямившись, с руками, сцепленными на коленях, и смотрела куда-то мимо двери, словно заранее знала, что он войдёт именно сейчас. На мгновение их взгляды встретились, и в этом взгляде не было неловкости или смущения — только усталое, почти взрослое понимание того, что слова сейчас мало что изменят. Пит почувствовал, как внутри него что-то смещается, принимая это присутствие как новую данность, а не как случайность.

Он сел не слишком близко, но и не демонстративно далеко, оставив между ними пространство, которое можно было бы преодолеть при необходимости. Некоторое время они молчали, слушая приглушённые звуки за дверью и собственное дыхание. Пит отметил, как Китнисс машинально проверяет ремешок на ботинке, как её плечи слегка напряжены, будто она всё ещё готова в любой момент вырваться из этого помещения и бежать. В этих мелочах он видел не страх, а привычку выживать, сформированную задолго до сегодняшнего дня.

Дверь открылась снова, на этот раз резко, без всякой церемонии, и в комнату вошёл Хэймитч Эбернети. Он выглядел так, словно его выдернули из состояния, в котором он предпочёл бы оставаться, — слегка небритый, с помятым видом и тем специфическим запахом, который не нуждался в объяснениях. Его взгляд был мутным, но не пустым, и Пит сразу понял: за этой внешней небрежностью скрывается человек, который видел слишком многое, чтобы тратить силы на маски.

Хэймитч окинул их обоих быстрым, цепким взглядом, задержавшись на каждом ровно настолько, чтобы составить первое впечатление. В его глазах не было ни сочувствия, ни восторга — только усталое профессиональное внимание, как у человека, который привык работать с обречёнными, но всё ещё иногда надеется ошибиться. Он хмыкнул, будто отмечая что-то про себя, и рухнул в кресло напротив, закинув ногу на ногу с показной небрежностью.

— Ну что ж, — протянул он, голосом человека, который давно не верит в торжественные речи, — вот мы и познакомились. Ваш счастливый наставник. Единственный победитель Дистрикта 12, если кому интересно.