Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin"

— Ладно, — сказал он, после короткой паузы, — хватит смотреть по сторонам. Мне нужно знать, с чем мы вообще работаем.

Он не задавал вопросов в привычном смысле, не подталкивал и не давил. Просто ждал, и это ожидание само по себе было требовательным. Пит понял, что сейчас не время для образов и недомолвок, и начал первым.

Он говорил коротко, но по существу, описывая свою жизнь в пекарне, физическую выносливость, привычку к тяжёлому труду, умение работать руками. Он не упоминал о чём-то лишнем и не преуменьшал свои возможности, стараясь держаться в рамках того, что выглядело правдоподобно для подростка из Дистрикта 12. Хэймитч слушал, кивая время от времени, словно мысленно расставляя галочки.

Китнисс говорила после него. Её рассказ был ещё короче, почти сухим, но в нём чувствовалась уверенность человека, привыкшего полагаться на себя. Она упомянула охоту, лук, знание леса, умение выживать без посторонней помощи. В её голосе не было хвастовства — только констатация фактов, которые она считала очевидными.

Хэймитч не ответил сразу. Он позволил тишине повиснуть между ними, словно проверяя не столько сказанное, сколько то, как они выдержат паузу. Его взгляд скользнул сначала по Питу, затем по Китнисс, задерживаясь на каждом чуть дольше, чем требовалось для простой вежливости. В этом взгляде не было ни насмешки, ни сочувствия — только усталая, но цепкая оценка.

Он сделал глоток из стакана, поставил его на стол и наконец слегка усмехнулся — не широко, без показной радости, но достаточно заметно, чтобы это изменение нельзя было не уловить.

— Ладно, — сказал он спокойнее, чем раньше, почти буднично. — Это уже что-то.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди, и несколько секунд смотрел в потолок, словно прокручивая в голове варианты. Алкоголь всё ещё чувствовался в его движениях, но речь была ясной, а глаза — неожиданно собранными. Пит отметил про себя этот момент: когда Хэймитч говорит именно так, без язвительности и без лишних слов, он действительно думает.

— С этим можно работать, — добавил он наконец, возвращая взгляд к ним обоим.

Хэймитч слегка наклонился вперёд, опершись локтями о стол, и его тон стал более деловым, почти сухим.

— Не думайте, что этого достаточно, — сказал он, не глядя на кого-то конкретно. — Но и не ведите себя так, будто у вас ничего нет. На арене это убивает быстрее всего.

Он встал, давая понять, что разговор на сегодня окончен, и направился к двери купе, уже на ходу бросив через плечо:

— Отдохните. Дальше будет хуже.

Глава 5

Сон пришёл резко, без привычного провала и без мягкого скольжения в темноту. Пит будто не заснул, а шагнул вперёд — и мир вокруг сразу стал другим, слишком чётким, слишком насыщенным, лишённым той размытости, по которой обычно узнают сны.

Сначала был холод. Не абстрактный, не символический, а самый настоящий — влажный, проникающий под кожу, пахнущий бетоном, ржавчиной и старой кровью. Он стоял в узком коридоре, освещённом редкими лампами, и знал, что это не Дистрикт, не поезд и не Панем. Его тело было старше, тяжелее, движения — выверенные до автоматизма, как у человека, который слишком долго жил в мире, где ошибка стоит жизни. В руках — оружие, знакомое до мельчайших деталей, продолжение ладони, а не предмет. В груди — пустота, в которой не было ни страха, ни сомнений, только сухое понимание задачи.

Он двигался быстро, почти бесшумно, и каждый шаг был наполнен прошлым, которого Пит никогда не проживал, но которое теперь знал до боли подробно. Вспышки насилия следовали одна за другой — не как хаотичный кошмар, а как отрывки из хорошо смонтированной хроники. Удары, выстрелы, хруст костей, тяжёлое дыхание противников, которые не успевали понять, что уже мертвы. Молодость Джона была жестокой и прямолинейной, в ней не оставалось места сомнениям или морали — только правила, контракты и репутация, заработанная не словами. Мир тогда был прост: либо ты охотник, либо добыча, и Джон никогда не сомневался, к какой стороне принадлежит.

Декорации сменились почти незаметно, словно кто-то медленно убавил звук. Кровавые коридоры растворились, и на их месте появилась тишина — тёплая, наполненная мягким светом. Дом. Небольшой, уютный, с запахом кофе по утрам и свежего хлеба. Здесь Джон был другим, и Пит это чувствовал особенно остро, потому что этот контраст резал сильнее любого кошмара. Он видел руки, которые больше не дрожали от напряжения, а спокойно держали чашку; слышал смех — негромкий, настоящий, такой, каким смеются только рядом с теми, кому доверяют полностью.

Она была рядом. Не идеализированный образ, не тень, а живая, тёплая, с привычками, мелкими раздражающими чертами и той редкой способностью делать мир проще одним своим присутствием. В этих фрагментах не было экшена, не было резких движений — только совместные ужины, разговоры ни о чём, взгляд, который задерживается чуть дольше обычного. Джон в этом сне был человеком, который позволил себе поверить, что прошлое осталось позади, что оружие может навсегда остаться запертым в ящике, а жизнь — пойти по другому пути.

Потеря пришла не сразу, но была неизбежной. Болезнь, медленное угасание, бессилие, которое невозможно победить ни навыками, ни силой воли. Пит чувствовал это как тяжёлый камень в груди — ощущение, что ты готов сражаться со всем миром, но не можешь сделать ничего против времени. А потом — пустота, оставшаяся после, дом, ставший слишком большим и слишком тихим, и единственное живое существо, ради которого Джон продолжал вставать по утрам.

Пёс. Простая ответственность, почти бытовая, но именно она удерживала его на поверхности, не давая окончательно утонуть в горе. Забота, рутина, необходимость быть рядом — всё это стало якорем, удерживающим человека, который иначе давно бы позволил себе исчезнуть. И когда этот последний якорь был вырван с корнем, когда бессмысленная жестокость разрушила и его, внутри Джона что-то окончательно сломалось. Сон снова наполнился движением, гневом, холодной решимостью, которая не знала границ. Мир, однажды отнявший у него всё, больше не заслуживал пощады.

В этом месте кошмар стал почти невыносимым — не из-за крови или смерти, а из-за ясности. Пит чувствовал, как вся эта жизнь, вся эта цепочка решений и потерь, накладывается на него, переплетается с его собственными воспоминаниями, подростковыми страхами, тихими надеждами и лицом Китнисс, которое вдруг вспыхнуло в этом сне так же отчётливо, как когда-то вспыхнула улыбка той, другой женщины в совершенно ином мире.

Он проснулся резко, с ощущением, будто вынырнул из глубокой воды. Вагон поезда был тих, за стеной слышался только ровный стук колёс, и темнота уже не пугала. Пит лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как чужая жизнь всё ещё отзывается внутри него тяжёлым эхом. Это был не просто кошмар — это было напоминание. О том, кем был Джон. О том, кем он стал.

Пит некоторое время лежал неподвижно, позволяя дыханию выровняться и сердцу перестать колотиться так, будто он всё ещё бежал по чужим коридорам, пропахшим порохом и кровью. Мысли, тяжёлые и вязкие, цеплялись друг за друга, накладывались слоями.

Он повернул голову и посмотрел на маленькие часы, встроенные в стену вагона. Цифры светились тускло, почти не нарушая полумрак: раннее утро, ещё до того момента, когда поезд начинал просыпаться, когда коридоры наполнялись шагами и голосами. Идеальное время. Тишина здесь была не тревожной, а рабочей — такой, в которой можно собраться.

Пит сел, опустив ноги на холодный пол, и несколько секунд просто сидел, прислушиваясь к телу. Оно было подростковым, более лёгким, менее выносливым, чем то, к которому привык Джон, но в этом была и своя правда: гибкость, быстрая реакция, способность учиться заново. Он поднялся, стараясь не шуметь, отодвинул стул ближе к стене, освобождая немного пространства, и медленно вдохнул, словно давая себе негласную команду начать.