Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin"

Она обернулась к Питу, её движение было резким, почти яростным. В свете звёзд и далёких огней она видела его лицо — и то, что увидела, заставило что-то сжаться в её груди.

Это не было лицо мальчика-пекаря из Двенадцатого округа. Это было лицо кого-то другого — кого-то, кого она видела проблесками во время боёв, кого-то холодного, расчётливого, смертоносного. Но сейчас в этом лице была не холодность. Была ярость — чистая, живая, человеческая ярость, которая горела в его глазах ярче любого огня.

— Дали нам надежду, — повторил Пит, и его голос был низким, полным сдерживаемой ярости. — Дали нам причину держаться друг за друга. Сражаться вместе. — Его челюсть сжалась так сильно, что Китнисс увидела пульсирующие желваки. — И теперь хотят финальный эпизод своего шоу. Трагедию влюблённых из Двенадцатого округа. Девочку с луком против мальчика с тесаком. Для их развлечения.

Внизу волки, словно почувствовав напряжение, взвыли — протяжно, угрожающе. Их металлические когти скребли по основанию Рога, оставляя борозды в золотом покрытии. Китнисс посмотрела на Пита — действительно посмотрела, возможно, впервые с той ясностью, которая приходит только в моменты абсолютного отчаяния.

Этот мальчик признался в любви к ней перед всей страной, хотя она едва знала его. Этот мальчик защищал её от карьеров, сражался рядом с ней, спасал её жизнь снова и снова. Этот мальчик, которого она не выбирала, не просила о его защите, не обещала ему ничего взамен — стоял сейчас перед выбором: убить её или умереть самому.

А она стояла перед тем же выбором. Мысль о том, чтобы натянуть тетиву, направить стрелу в его грудь, выпустить — эта мысль была физически болезненной, словно кто-то сжимал её сердце в ледяном кулаке.

— Я не буду с тобой драться, — как будто со стороны услышала она собственный голос — тихий, но твёрдый. — Не дам им этого удовольствия.

Пит смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах плясали отражения огней Капитолия, которые начали зажигаться по периметру арены — дополнительное освещение для камер, чтобы не упустить ни одной детали финального боя, который должен был вот-вот начаться.

— Китнисс, — начал он, но она перебила, покачав головой.

— Нет. Послушай меня. — Её рука нащупала маленький кожаный мешочек на поясе — тот самый, который она подобрала дни назад, изучая растения вместе с Рутой. Пальцы дрожали, когда она развязывала шнурок. — У меня есть идея. Но она… она сработает, только если мы сделаем это вместе. Ну, или не сработает — и тогда мы оба умрем.

Мешочек раскрылся, и на её ладонь высыпались ягоды. Они были размером с крупную вишню, тёмно-фиолетовые, почти чёрные в лунном свете. Их кожица была гладкой, почти маслянистой на ощупь. Поцелуй ночи. Она узнала их ещё в первый день — один из немногих плодов в этом искусственном лесу, которые были абсолютно, безоговорочно смертельны.

Пит смотрел на ягоды, его дыхание замедлилось, стало глубже. Когда он заговорил, голос звучал странно спокойно — слишком спокойно.

— Самоубийство.

— Да, и вместе с тем — неповиновение, — Китнисс уже все для себя решила внутри. — Если мы оба умрём, у них не будет победителя. Не будет триумфа. Не будет счастливого конца для их истории. — Она высыпала половину ягод себе на ладонь, протянула мешочек Питу. Её рука дрожала, но голос окреп. — Будут только две смерти, за которые они будут отвечать перед всей своей аудиторией. Перед всеми зрителями, которые полюбили нас, поверили в нашу историю.

Пит взял мешочек.

— Джон Уик, — подумал он про себя, — нарушал множество правил. Шёл против всех кодексов. Но никогда не боялся последствий. Никогда не отступал. — Он посмотрел на ягоды в своей руке, его лицо было напряжённым. — А Пит Мелларк всегда знал, что не вернётся из этой арены живым. Думал только, что хотя бы она вернется назад.

— Вместе, — прерывая его мысли, Китнисс протянула свободную руку, и он взял её. Их пальцы сплелись — холодные, дрожащие, покрытые грязью и кровью, но крепкие. Удивительно крепкие. — Или никак. Я не хочу жить, зная, что купила свою жизнь твоей смертью.

Где-то далеко, в Центре управления Играми, операторы камер наверняка наводили объективы, приближая, фокусируя на их лицах, на ягодах, на их сплетённых руках. Сенека Крейн, должно быть, уже понял, что происходит. Китнисс представила его лицо — панику в глазах, когда он осознаёт, что его идеальные Игры вот-вот превратятся в катастрофу.

Пусть паникуют. Пусть поймут, что не всё можно контролировать. Что даже дети из самого бедного округа могут лишить их зрелища.

Китнисс подняла горсть ягод к губам. Пит сделал то же самое. Их глаза встретились.

В её взгляде было всё: страх смерти и решимость не подчиниться, сожаление о непрожитых жизнях и гнев на систему, которая довела их до этого момента. Была признательность за то, что в последний момент она не одна. Что есть кто-то, кто понимает. Кто готов пойти до конца.

— На счёт три? — спросила Китнисс, и её голос был удивительно твёрдым для человека, готовящегося умереть.

— На счёт три, — согласился Пит.

Ягоды почти коснулись их губ. Они были холодными, гладкими, пахли землёй и чем-то сладковатым — обманчиво приятным для смертельного яда. Китнисс чувствовала их текстуру в руках, чувствовала, как бьётся пульс в висках, как замедляется время, растягиваясь в вязкую субстанцию.

— Раз, — начала она.

Внизу волки взвыли — все разом, как хор в греческой трагедии, комментирующий неизбежность рока. Их голоса сливались в единый, пронзительный вопль, который эхом отражался от деревьев.

— Два, — продолжил Пит.

В этот момент по всему Панему были слышны возгласы возмущения. Мужские, женские, детские голоса, смешанные в какофонию. Зрители. В Капитолии, в округах, перед экранами по всей стране — люди кричали, плакали, протестовали против того, что они сейчас видели. Но их голоса не могли достичь арены. Не могли остановить то, что уже было приведено в движение.

Китнисс закрыла глаза. Сжала пальцы Пита сильнее. Приоткрыла рот.

— Тр—

— СТОП!

Голос взорвался в ночи с такой силой, что Китнисс вздрогнула всем телом. Ягоды выскользнули из её пальцев, покатились по металлу Рога, исчезая в темноте. Её глаза распахнулись, сердце билось так яростно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

— СТОП! — голос Клаудиуса Темплсмита был лишён всякой торжественности, всякого пафоса. Это был крик человека, балансирующего на краю пропасти. — ОБА ТРИБУТА ПОБЕЖДАЮТ! ОБЪЯВЛЯЮ ПОБЕДИТЕЛЯМИ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТЫХ ГОЛОДНЫХ ИГР КИТНИСС ЭВЕРДИН И ПИТА МЕЛЛАРКА ИЗ ДВЕНАДЦАТОГО ОКРУГА!

Слова повисли в воздухе, нереальные, невозможные.

— ПОВТОРЯЮ! — голос стал громче, отчаяннее, почти истеричным. — КИТНИСС ЭВЕРДИН И ПИТ МЕЛЛАРК ОБЪЯВЛЯЮТСЯ ПОБЕДИТЕЛЯМИ! НЕМЕДЛЕННО ОТБРОСЬТЕ ЯГОДЫ! ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ! ПОВТОРЯЮ — ГОЛОДНЫЕ ИГРЫ ОКОНЧЕНЫ!

Китнисс смотрела на свою пустую ладонь — на пятна сока от раздавленных ягод, на дрожащие пальцы. Её разум отказывался обрабатывать информацию. Слова не складывались в смысл. Победители. Оба.

Рядом раздался глухой звук — Пит отбросил кожаный мешочек, и он покатился по склону Рога, исчезая в темноте. Она обернулась к нему и увидела в его лице то же ошеломление, ту же неспособность поверить.

— Мы… — начала она, но голос прервался.

— Выжили, — закончил Пит.

Что-то внутри Китнисс надломилось — не от радости, а от абсолютного эмоционального истощения. Накопившееся за дни напряжение, страх, адреналин — всё вдруг хлынуло наружу, заливая её с головой. Её тело начало трястись — мелко, конвульсивно, неконтролируемо.

Руки Пита обхватили её — сильно, почти отчаянно, — и они оба рухнули на колени на узкой площадке вершины Рога. Металл был холодным под коленями, жёстким, неумолимо реальным. Китнисс уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя, как собственное тело сотрясает сухие, беззвучные рыдания. Слёз не было — слёзы закончились дни назад, — но всё внутри конвульсивно сжималось, разжималось, пыталось вытолкнуть боль, которой было слишком много, чтобы её сдерживать.