Русский век (СИ) - Старый Денис

И не прошло и двадцати минут, как мой отряд вышел на небольшую площадь перед Святой Софией. Здесь русские бойцы уже оттаскивали тела убитых турок, чтобы иметь возможность хотя бы пешком пройти в храм.

Судя по всему, побоище возле Святой Софии было жестоким. Я видел тела убитых русских бойцов, но большинство лежащих в неестественных позах людей были облачены в белоснежные рубахи, вооружены по большей части холодным оружием, а кто-то — и просто палкой.

Они защищали свою святыню так, как триста лет назад не хватило духа у погибающей Византийской империи. Но я не стану воздавать этим фанатикам славу. Считаю, что справедливость восторжествовала.

Триста лет назад был нанесён ужасный удар по православной культуре, по нашей цивилизации. И сейчас мы забирали своё. Мы имели на это право в исторической ретроспективе. Ибо Россия — это лидер православного мира. И мы забирали свою колыбель.

Я спешился. Перекрестился на огромный купол великого храма, превращённого в мечеть.

— Чисто! — сказал офицер, вышедший весь в крови из Святой Софии.

Да, я не был первым русским, который войдёт в этот храм. Уже по тому, что первого русского, скорее всего, здесь же и убили. Но я буду первым русским, который помолится в храме Святой Софии.

— Отче наш, иже еси на небеси… — стоял я на коленях перед иконой Иверской Божьей Матери, которую вожу с собой в походах.

Это Кашин должен был держать икону, перед которой я должен был стоять на коленях и молить Бога. Я даже не знал, выжил ли мой друг. Но был уверен, что Ганс Шульц, который был в моём корпусе главой медицины, уже достаточно опытный… Да что там! Шульц — это уже великий хирург и великий врачеватель. И он сделает всё возможное, чтобы Кашин выжил.

Ещё звучали взрывы и выстрелы, но я стоял на коленях и молился. И впервые я сделал это искренне. Если молитва подразумевалась для того, чтобы произвести эффект и отработать пиар-компанию, то теперь я был искренним, максимально проникся моментом.

Я просил Господа Бога прощения своих грехов. Хотя понимал, что это может быть уже и невозможно сделать. А кто знает, что верно, за что мы получаем прощение, а за что Господь нас наказывает. Может быть, тут имеет место даже и элементарная арифметика: сколько я спас жизней, сколько погубил. А скольким жизням, благодаря в том числе и экономическому росту, выдал возможность появиться на этом белом свете.

Ведь уже сейчас в Российской империи проживает жителей на сорок пять процентов больше, чем в тот момент, как я очутился в этом времени. Кто-то родился, иные переселились в империю. Одни народы признали себя подданными Его Императорского Величества, других, как индейцев в Америке, мы считаем подданными русского царя по умолчанию…

— Ваша светлость… — словно сквозь туман услышал я обращение к себе.

— А? — обернулся я.

— Всемилостиво прошу простить меня, что отвлекаю вас от молитвы. Я православный, мне тяжело это делать, прерывать вас. Но, ваша светлость, вы молитесь уже третий час, — сказал вице-адмирал Дефремери.

Третий час! А для меня прошло словно бы не больше десяти минут. Что это? И почему слёзы продолжают литься бурным потоком из глаз, словно бы слёзные железы решили перевыполнить план по производству жидкости на годы вперёд.

И даже сейчас я не верю в то, что подобное — это божественное участие. Это я, скорее всего, под большим впечатлением от увиденного прямо сейчас провожу психологический тренинг.

Или всё же… Только что Господь Бог положил мне свою длань на голову, успокоил. Да! Я вдруг почувствовал себя легко. Груз перестал давить, словно бы был кем-то срезана веревка с камнем. Сознание наполнялось решимостью и радостью. А ещё ушли прочь любые сомнения.

— Константинополь стал Царьградом? — спросил я, вставая с колен.

— Осталось не больше десятка очагов сопротивления, ваша светлость. Дворец взят, султан покончил жизнь самоубийством, — тут же докладывал Дефремери.

Православный он! Хоть бы перекрестился в храме. Ну да ладно. Ещё воспитаем. А благодаря таким победам и православная вера становится более притягательной.

Тем более, что сейчас в России вдруг обнаружился патриарх — тот самый, Константинопольский. Хотя я сперва поговорю с ним, а потом ещё буду решать, оставлять ли его в этом сане. По мне, так лучше устроить выборы патриарха — Вселенского, единого над всеми, которому подчинится и Антиохийский, и Александрийский.

Думаю, что подобными действиями мы ускорим процесс объединения и Русской православной церкви, хотя уже и так немало старообрядцев вернулось в лоно родной матери.

— Перенаправьте все оставшиеся действия на другой берег Босфора. И готовьтесь, вице-адмирал, чтобы прорвать остатки сопротивления турок в проливе Дарданеллы, — уже решительно, выходя из храма Святой Софии, говорил я. — Поспешите на помощь адмиралу Бредалю.

— Ура! Ура! — такими возгласами встречали меня русские воины, в большом количестве собравшиеся возле храма.

Тут же подвели ко мне и патриарха. Я особо говорил, чтобы во время штурма обязательно взяли этого человека и как только появится первая возможность, чтобы по горячим следам, на испуге константинопольского владыки, привели этого человека для беседы.

А то пройдёт время, он несколько опомнится, обязательно начнёт качать свои права. А мне подобные правоведы не нужны. Мне нужна церковь, которая будет служить государству, всей русской цивилизации.

Глава 24

Я считаю, что какой-то высший смысл существует и во вселенной, и в человеческой жизни тоже.

Андрей Дмитриевич Сахаров

Пролив Дарданеллы.

4 августа 1742 года.

Адмирал Бредаль лежал весь в крови на своём же флагмане. Лицо его было иссечено деревянной щепой, которая разлетелась после попадания ядра недалеко от капитанского мостика, где в это время находился адмирал.

А потом он упал и ударился головой о небольшие перила, которые до того, являя собой образец героизма, адмирал игнорировал. Мол, даже держаться не будет во время боя. Так что кровь шла из головы адмирала и это было причиной того, что Бредаль упал.

— Как проходит сражение? — вполне бодрым голосом спросил Бредаль, пытаясь приподняться.

— Не вставайте, сударь, — строго наказал медик, прибывший, даже в условиях боя, обработать раны командующего русским Средиземноморским флотом.

Бредаль посмотрел в глаза медику, но увидел там такую решимость, которую и не у каждого мужественного морского офицера можно встретить. Разбитыми губами адмирал улыбнулся и более не предпринимал попыток встать.

А между тем ему докладывали:

— Абордажные действия идут сразу на двенадцати турецких кораблях. Вражеские вымпела горят. Три корабля турок потоплены. Их флагман выходит из боя.

Адмирал стиснул зубы. Это не победа. Пока не победа. Русский флот уже потерял шесть своих линейных кораблей и три фрегата. И турецкий флот окончательно не разбит.

— Я ошибся… — признался адмирал.

Он попробовал применить ту тактику, которую отрабатывали в Генеральном штабе. Он собрал ударный кулак и своим флагманом ворвался в турецкие построения, круша вокруг себя вражеские корабли. И сперва преимущество в коронадах и новых пушках было очевидным. Удалось потопить сразу же два турецких линейных корабля. Ну а потом, специально ли, или это получилось не нарочно, но сразу два других турецких корабля встали в фарватере русского флагмана.

Пришлось лавировать, потерять ветер, соответственно, скорость и преимущество. И это ещё повезло, что подоспели два русских фрегата, которые словно бы собой загородили флагман и приняли на себя абордажные команды, там сейчас происходит кровопролитное сражение. Но флагман поддерживает меткими стрелками своих товарищей и, судя по всему, пусть и с немалыми потерями, но фрегаты удастся отстоять.

Но факт –не сработала тактика.

— Два линейных вражеских корабля идут к нам! — вдруг закричали офицеры.

Бредаль моментально поднялся на ноги, его покачнуло, и он мог бы упасть, если бы медик не подхватил адмирала.